Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

доказать, что тела людей назначены в пищу людям, то ничто не препятствует признать, что людям есть друг друга естественно, как и другое что, дозволенное природою, и пусть дерзающие говорить наслаждаются телами возлюбленных своих и угощают ими своих приятелей как самым приличным кушаньем. Но так как… это нечестиво даже и говорить, и вкушение плоти человеческой людьми есть дело самое отвратительное и самое гнусное, и ужаснее всякого беззаконного и противоестественного ядения или действия, так как с другой стороны противоестественное никогда не может поступить в пищу нуждающимся в ней членам и составам, а непоступающее в пищу не может соединиться с тем, чего оно не питает, то и тела людей никогда не могут соединиться с подобными им телами, для которых эта пища противоестественна, хотя нередко проходит чрез их чрево по какому-нибудь ужасному несчастию; не имея питательной силы и рассеявшись по тем частям вселенной, от которых получили первоначальное свое происхождение, вещества соединяются с сими последними на время, на сколько каждому из них придется. … Впрочем, распространяться об этом более не благовременно, потому что это признается всеми, по крайней мере, теми, кто не полузвери» (О воскресении мертвых. 8[103]).

Свидетельство Афинагора представляет собой классический пример апологетической литературы ранней Церкви, направленной на опровержение языческих обвинений в адрес христиан. Анализируя данный отрывок в историческом контексте, мы можем выделить несколько существенных аспектов обвинения.

Вероятнее всего, язычники обвиняли христиан в буквальном понимании евхаристии как поедания плоти и крови Христа. Это обвинение возникало из неправильной интерпретации слов Спасителя: «Сие есть Тело Мое» и «Сия есть Кровь Моя». Для языческой аудитории, не понимавшей природы евхаристии, такие выражения звучали как призыв к теофагии (богоедению) или даже антропофагии.

Афинагор опровергает это обвинение через обращение к естественному порядку творения: подчеркивает, что человеческое тело не предназначено Творцом для поедания другими людьми. Его аргументация последовательна: если бы евхаристия действительно подразумевала физическое поедание человеческой плоти, это противоречило бы установленному Богом природному закону, согласно которому животные не питаются представителями собственного вида.

Данный текст также отражает более широкий контекст вызовов, с которыми сталкивалась ранняя Церковь. Учение о евхаристии требовало защитить обряд от грубого физикализма, который приводил бы к абсурдным и кощунственным выводам, подобным тем, с которыми полемизирует Афинагор и тем, которые сейчас присутствуют в качестве догмата в католицизме и самом распространенным понимании в православии – о полной и истинной телесности Иисуса Христа в евхаристии. Католик и православный, согласно учению своей церкви, на уровне сущности действительно вкушает Тело Христово – не символически и не духовно, а реально, хотя и не в физически-чувственном смысле.

Чтобы бороться с ложными представлениями о докетизме – лишь призрачной телесности Иисуса Христа – Игнатий Богоносец и Ириней Лионский употребляли язык, который Христос использовал на Тайной вечере (перефразируя Его слова: «Сие есть Тело Мое» и «Сия есть Кровь Моя»). Это было очень эффективным аргументом против докетизма, поскольку слова Господа подчеркивали тот факт, что Он обладал реальным физическим телом.

Через поколение после Иринея Лионского Тертуллиан использовал те же аргументы против еретика Маркиона. Однако Тертуллиан предоставил больше информации о том, как следует понимать элементы евхаристии.

Тертуллиан

«Он хлеб, принятый и разделенный между учениками, сделал Своим Телом, говоря: “Это есть Тело Мое”, то есть “образ Моего Тела”. Ведь не было бы образа, если бы не было собственно Тела. Впрочем, пустая сущность, которой является призрак, не могла бы иметь образ… Так и упоминанием чаши при заключении запечатленного Его Кровью Завета Он подтвердил действительность Своего Тела. Ведь кровь может быть лишь в плотском теле» (Против Маркиона. 4. 40. 3–4[104]).

Киприан Карфагенский

Киприан, который иногда описывал евхаристию, используя очень буквальный язык, и выступал против тех, кто употреблял простую воду при совершении евхаристии. Осуждая такую практику, он объяснял, что чаша Господня – это изображение Крови Христа:

«Я удивляюсь, откуда это в некоторых местах вошло противное евангельскому и апостольскому учению обыкновение приносить в чаше Господней воду, между тем как вода одна не может представлять Крови Христовой» (Письмо 63, к Цецилию о таинстве чаши Господней[105]).

Евсевий Кесарийский

«Ведь вином, которое было символом Его крови, Он очищает от прежних зол тех, кто крестятся в Его смерть и уверовали в Его кровь, омыв и очистив их ветхую одежду и покрывало, так что они, искупленные вином, происшедшим из этой лозы, драгоценной кровью божественного и духовного винограда, снимают с себя ветхого человека с делами его и облекаются в нового, обновляющегося в познании по образу Создавшего его…. Радость, происходящая от таинственного вина, которое Он Сам дал Своим ученикам, сказав: “Примите, пейте: это есть Кровь Моя, за вас изливаемая во оставление грехов; сие творите в Мое воспоминание”, —кажется мне, обозначается словами: “Глаза его веселы от вина”… Он Сам, опять же, передал ученикам символы Божественного домостроительства, повелевая делать образ Своего тела, поскольку Он более не принимал жертв, совершаемых с кровью, и предписанных Моисеем в различных закланиях животных, но передал, что надлежит использовать хлеб как символ Его тела…» (Евангельское доказательство. 8. 1. 76–80; перевод Д. В. Смирнова[106]).

Афанасий Александрийский

Афанасий также утверждал, что элементы Евхаристии следует понимать духовно, а не физически:

«Этот же образ речи примечаю я и в Евангелии от Иоанна, когда Господь, беседуя о вкушении тела Его, и видя, что многие тем соблазнялись, говорит: “Это ли соблазняет вас? Что ж, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде? Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь” (Ин. 6:61–63). И здесь сказал о Себе Он то и другое, – и плоть, и дух; и слово “дух” употребил в отличение от плоти, чтобы ученики, уверовав не только в видимое, но и в невидимое Его, уразумели, что глаголы Его суть не плотские, но духовные. Для многих ли достаточно было в снедь тела, и как оно напитало бы целый мир? Но для того и упомянул о восшествии Сына Человеческаго на небеса, чтобы отвлечь их от телеснаго понятия, и дать им, наконец, уразуметь, что плоть, о которой говорил, есть небесная снедь и духовная пища, свыше подаваемая Им. Ибо говорит: “Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь”. А это значило: то, что показуется и дается за спасение мира, есть плоть, которую ношу Я; но сия плоть и кровь ее дана будет Мною вам духовно в снедь, так что она каждому уделяема будет духовно, и