Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

собирал какие-то отзывы (Маршака, К. Чуковского и др.), старался расположить в свою пользу влиятельного помощника Хрущева – В. С. Лебедева, хотя доступна была ему трубка того телефона, по которому можно было позвонить и прямо Никите Сергеевичу». «Можно допустить, – замечает Солженицын, – что он и повести боялся повредить слишком прямым и неподготовленным обращением к Хрущеву. Но думаю, что больше здесь была привычная неторопливость того номенклатурного круга, в котором так долго он обращался, они лениво живут и не привыкли ковать ускользающую историю… А еще была у Твардовского на несколько месяцев и некая насыщенность своим открытием, повесть довлела ему и ненапечатанная…» (с. 40). И в результате – «упустил Твардовский золотую пору, упустил приливную волну, которая перекинула бы наш бочонок куда-то дальше за гряду сталинских скал и только тем бы раскрыла содержимое, напечатай мы тогда, в 2–3 месяца после съезда еще и главы о Сталине (т. е. не только “Ивана Денисовича”, но и главы из “Круга первого”, да еще в «Правде» с ее пятимиллионным тиражом) – насколько бы непоправимей мы его обнажили, насколько бы затруднили позднейшую подрумянку. Литература могла ускорить историю. Но не ускорила» (с. 39–40).

Слишком поздней публикацией «Новый мир», по мнению Солженицына, не выиграл, а проиграл.

Все эти обвинения совершенно беспочвенны, несправедливы и опровергаются на других страницах книги самим же Солженицыным. Публикация «Ивана Денисовича» была не проигрышем, а большим выигрышем, – она ускорила историю и была важным событием в политической жизни страны. По тем условиям повесть Солженицына проходила «через инстанции» с исключительной быстротой. Но и препятствия к ее публикации были настолько велики, что их преодоление стало возможным только благодаря огромной настойчивости Твардовского, действующего фактически в обход цензуры и секретариата Союза писателей. Уже один этот факт показывает всю необычность и сложность подобной публикации. Понимая все это, Твардовский проявлял не медлительность, а разумную осторожность, ибо при ином поведении можно было потерять не только повесть, и даже не весь архив писателя (как это было с Василием Гроссманом), но и самого автора, пока еще скромного рязанского учителя.

Если верить Солженицыну, то именно Твардовский помешал публикации нескольких уже ранее написанных солженицынских произведений в других журналах, не дав ему таким образом «захватить плацдармы для будущей борьбы». Солженицын уверен, что многое из «Круга первого» можно было тогда напечатать, чему препятствием было лишь «ложное чувство обязанности по отношению к “Новому миру” и Твардовскому» (с. 60, выделено мной. – Р. М.).

Но в данном случае Солженицын явно вводит в заблуждение своих читателей. Даже после XXII съезда КПСС в нашей стране не было такой атмосферы, при которой была бы возможна публикация «Круга первого», а также глав о Сталине из этого романа в пятимиллионной «Правде». И если оказалось возможным такое чудо, как публикация в «Новом мире» нескольких повестей и рассказов Солженицына (один из которых – «Случай на станции Кречетовка» был напечатан и в «Правде»), то главная роль в этом принадлежала именно Твардовскому. И потому обидно читать у Солженицына, что «новомирские оковы были вторичны, а все ж заметно тянули и они» (с. 60).

Между прочим, Солженицын в своих письмах к Твардовскому, с некоторыми из которых я имел возможность ознакомиться, писал в 1963–1965 годах нечто прямо противоположное тому, что мы читаем сейчас в его мемуарах. Из бесед с Твардовским я вынес впечатление, что он не только с риском для себя и «Нового мира» защищал Солженицына перед всеми «инстанциями», но что он любил Солженицына, болезненно переживая и несправедливую критику в его адрес, и неправильные, как считал Твардовский, поступки самого Солженицына. Солженицын знал об этой любви и часто пользовался ею, хотя он и пишет сегодня, что его чаще не радовала, а тяготила «туповатая опека» Твардовского. «Твардовский, – пишет Солженицын, – от чистого сердца любил меня бескорыстно, но тиранически, как любит скульптор свое изделие, а то и как сюзерен своего лучшего вассала» (с. 63, 64).

В своих письмах Твардовскому Солженицын неоднократно заявлял, что главное – это сохранить «Новый мир». «Теперь меня будут повсюду ругать, – предполагал Солженицын после своего знаменитого письма IV съезду писателей. – Будут связывать мое имя с журналом “Новый мир” и с Вашим именем». Поэтому в письмах Солженицын просил Твардовского всячески отмежевываться от своего недавнего автора (этим советам Твардовский никогда не следовал). Читая же нынешние мемуары Солженицына, мы видим, что его крайне раздражало, что столь внимательный и любящий его Твардовский на первое место все-таки ставил интересы своего журнала и представленного им литературного направления; из него, кстати, и вышли практически все те писатели, которых в одном из интервью в 1973 году сам Солженицын назвал «ядром современной русской прозы».

Между тем сегодня Солженицын пытается доказать (и в этом состоит еще одна сверхзадача его мемуаров), что редакторам «Нового мира» только казалось, что они стоят в центре происходящего в стране литературного процесса. Да, Александр Исаевич готов признать, что «Новый мир» был все же лучше других и вовсе никчемных «толстых» журналов. И все же главные пути русской литературы, если верить «Теленку…», проходили в 60-е годы мимо «Нового мира», они шли через «самиздат», и лучшими в этой бесцензурной литературе были, конечно, романы и рассказы самого Солженицына.

Мы не будем оспаривать последнего утверждения, его подтверждает и авторитет Нобелевской премии по литературе за 1970-й год. Немало было в «самиздате» и других превосходных литературных произведений, которые позднее нашли своих издателей только за границей (можно назвать хотя бы рассказы и повести Варлама Шаламова, мемуары Евгении Гинзбург). И тем не менее, почти каждый номер «Нового мира» был событием в нашей литературной жизни, его воздействие на интеллигенцию было несравнимо с воздействием любых произведений «самиздата», хотя бы потому, что это был легальный журнал, выходивший 150-тысячным тиражом и доступный в любой провинции, куда произведения «самиздата» «прорывались» редко и нерегулярно.

Солженицын признается, впрочем, что он вообще редко читал «Новый мир», обижая тем самым Твардовского. Дабы наверстать упущенное, автор «Ивана Денисовича» прочитал или пролистал однажды подряд двадцать номеров «Нового мира». Многие материалы журнала ему нравились, но в обшей оценке журнала Солженицын весьма существенно разошелся с Твардовским. Как признается Солженицын: «Очень уж расходились наши представления о том, что надо сейчас в литературе и каким должен быть “Новый мир”. Сам А. Т. считал его предельно смелым и прогрессивным по большому успеху журнала у отечественной интеллигенции и по вниманию западной прессы… Однако существовал и другой масштаб: каким этот журнал должен был стать, чтобы в нем литература наша поднялась с колен. Для этого “Новый мир” по всем разделам должен был печатать материалы следующих классов смелости, чем он печатал. Для этого каждый номер его должен был формироваться независимо от сегодняшнего настроения верхов, от колебаний, страхов и слухов – не в пределах разрешенного вчера, а каждым номером хоть где-то раздвигая пределы. Конечно, для этого частенько бы пришлось и лбом о стенку стучать с разгону… Мне возразят, – отмечает все же Солженицын, – что это бред и блажь, что такой журнал не просуществовал бы у нас и года. Мне укажут, что “Новый мир” и полабзаца не пропускал протащить, где это было возможно… Наверное, в этом возражении больше правды, чем у меня. Но я все равно не могу отойти от ощущения, что «Новый мир» далеко не делал высшего из возможного» (с. 66). «К тому же, – считает Солженицын, – свободолюбие нашего либерального журнала вырастало гол за годом не так из свободолюбия редакционной коллегии, как из подпора свободолюбивых рукописей, рвавшихся в единственный этот журнал» (там же).

Странно слышать сегодня эти упреки. Как легальный и подцензурный журнал «Новый мир» не мог формироваться «независимо от сегодняшнего настроения верхов», хотя он и никогда полностью под них не подлаживался, часто вызывая раздражение и гнев этих самых «верхов», «Новый мир» никогда не «стоял на коленях», а в крайне сложных и трудных условиях проводил свою линию. Да и Твардовский не только часто «бился головой об стену», но нередко и пробивал ее, как это было в случае с Солженицыным, в случае с Федором Абрамовым (роман «Две зимы и три лета»), в случае с Борисом Можаевым («Жизнь Федора Кузькина»), с Г. Владимовым (роман «Три минуты молчания») и во множестве других случаев.

Но у Твардовского были, конечно, не только литературные пристрастия, но и вполне определенные политические убеждения, которые далеко не всегда расходились и с мнением «верхов». И потому многое из того, что хотел бы видеть на страницах «Нового мира» Солженицын, Твардовский не стал бы печатать не из-за боязни цензурных придирок или иных неприятностей, но руководствуясь своими взглядами. Между тем Солженицын, как это видно из всего содержания его мемуаров, уважает