Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Трудно не удержаться, чтобы не сказать здесь о журнале «Континент», четыре номера которого были изданы в последний год за границей. В создании этого нового журнала участвует большая группа профессиональных русских литераторов, включая и Солженицына, которые по разным причинам оказались за границей. Эти писатели «поднялись с колен». Но разве создали они журнал, хотя бы отдаленно сравнимый по художественному уровню и глубине с «Новым миром»? Нет, все четыре номера «Континента» не стоят еще одного рядового номера «Нового мира», не говоря уже о лучших его номерах. К тому же, оказавшись за границей, редакция «Континента» действительно надела себе на лицо «идеологический намордник», провозгласив своим кредо «безусловную религиозность» и антимарксизм (говоря «антитоталитаризм», редакция «Континента» имеет в виду «антикоммунизм» – еще одну разновидность добровольного идеологического намордника).

Да, Твардовский был членом партии, но он был иным членом партии, чем Кочетов или Софронов. Следует помнить, что в 60-е годы главная линия политической и идейной борьбы проходила у нас между различными направлениями социалистической мысли и между различными течениями внутри самой партии, грубо говоря, между сталинистами и антисталинистами. В первой половине 60-х годов иных течений практически не было, они стали появляться и заявлять о себе только к концу 60-х годов. Это понимал и Солженицын, который вовсе не следовал тогда своему призыву «жить не по лжи» и умышленно скрывал от Твардовского свои взгляды, предлагая ему лишь «облегченные» варианты своих произведений. Солженицын не только был огорчен отклонением своей кандидатуры на Ленинскую премию, но даже и в частных разговорах с некоторыми влиятельными тогда писателями отзывался с похвалой о Ленине, Октябре и Советской власти, по крайней мере в ее ранних формах.

И не только своим огромным талантом, но также и этой «тактической» позицией обеспечил Солженицын успех своим первым литературным и политическим выступлениям. Напротив, отказавшись сегодня от своей мимикрии, начав открыто и громко выступать с подчеркнуто антисоветских позиций, Солженицын оттолкнул от себя большинство своих недавних приверженцев, хотя и приобрел взамен покойного Твардовского таких сомнительных друзей, как Генри Джексон или Джордж Мини.

Несколько слов о Твардовском

Солженицын немало пишет о доброте, искренности, природном уме, благородстве и прирожденном такте Твардовского. Многие страницы разбираемой книги проникнуты не только уважением, но и любовью к Твардовскому. Не скрывает автор «Теленка» и некоторых недостатков Твардовского. Но странным образом Солженицын во многих случаях уделяет главное внимание именно недостатками Твардовского, порой не только смакуя их, но и выдумывая такие пороки, которых у автора «Теркина» никогда не было.

Да, Твардовский иногда запивал и, бывало, надолго. Это был его недуг, его беда, осложнявшая и без того трудное положение «Нового мира», не говоря уже о семье поэта. Трудно обойти в мемуарах это обстоятельство. Но оно, право же, не заслуживает того внимания, какое уделяет ему Солженицын. Рассказывая о приезде Твардовского в Рязань, Солженицын с понятной досадой пишет, что чтение «Круга» уже на второй день стало переходить в «начало обычного запоя Твардовского». Но для чего понадобилось автору столь натуралистически описывать картину этого запоя, в том числе и сцену ночного буйства Твардовского, который будто бы вскочил раздетым среди ночи с постели и стал выкрикивать всякие лагерные команды, вставать по стойке «смирно» и т. п. Сам Твардовский утром ничего об этом не помнил, и, следуя приему Солженицына, я мог бы в скобках заметить: «А была ли вообще эта ночная сцена, как и описанная далее безобразная сцена на Рязанском вокзале при проводах Твардовского?»

Описывая свой визит на дачу к Твардовскому, Солженицын снова говорит о начавшемся очередном запое: «… тяжелыми шагами спустился он со второго этажа в нижней сорочке с мутными глазами» (с. 113). И такие же сцены повторяются в мемуарах едва ли не через каждые двадцать-тридцать страниц. «На две, на три недели, а в этот раз на два месяца мог выйти он по немыслимой алкогольной оси координат в мир, не существующий для сотрудников и служащих, а для него вполне реальный» (с. 104).

Но если в данном случае речь идет о действительном недуге Твардовского, то многие другие изображенные в «Теленке» недостатки – лишь плод воображения необъективного мемуариста. Твардовский, например, не любил шумных автомобильных потоков, особенно в сложной системе перекрестков вокруг здания «Нового мира». Поэтому с некоторой осторожностью переходил он здесь улицы, предложив однажды Виктору Некрасову и Солженицыну отобедать в ресторане на улице Горького. Но Солженицын замечает иное: «Да ведь он отвык передвигаться по улицам иначе, чем в автомобиле» (с. 79). Когда в Рязани Твардовский с трудом садился в небольшой «Москвич», Солженицын подумал: «Да ведь он по положению своему привык ездить не ниже “Волги”» (с. 84).

Тогда, 13 лет назад, Солженицын и мог так подумать. Но для чего сегодня оставлять в книге эти пустые и несправедливые домыслы? Первой машиной, которую приобрела семья Твардовских, был именно «Москвич», но слишком крупным мужчиной оказался Александр Трифонович для этого небольшого автомобиля. Если приходилось возвращаться Твардовскому к себе домой на служебной «Волге», почти всегда платил он шоферу, не мог принять даже такой небольшой бесплатной привилегии. Твардовский принципиально не пользовался большинством полагаемых ему «номенклатурных благ», он никогда не получал, например, полагавшегося ему продовольственного пайка для «ответработников» (с набором дефицитных продуктов). Все это крайне раздражало других секретарей ССП и главных редакторов журналов. Любил Твардовский и пешие прогулки, продолжавшиеся часто по несколько часов. Подолгу работал он в своем саду и на огороде.

Нелепо и непорядочно поэтому изображать его каким-то вельможей, хотя и вышедшем из мужиков, но видевшим теперь мир только через стекло номенклатурного автомобиля.

И уж совсем оскорбителен для памяти умершего поэта неоднократно ведомый Солженицыным разговор о «трусости» Твардовского. Описывая, например, совместную с Лакшиным поездку к Твардовскому (к концу его месячного запоя), Солженицын отмечает, что хозяин встретил их встревоженным вопросом: «Что случилось?» и что «руки его тряслись не только от слабости, но и от страха» (с. 212, подчеркнуто мною. – Р. М.). Но почему же «от страха»? Ведь сам Солженицын далее пишет, что, уже узнав, что ничего не случилось, успокоившись и поужинав с гостями, Твардовский не смог сделать дарственную надпись на своей только что вышедшей книге – все из-за тех же трясущихся рук. «Не могу, – сказал он, – как-нибудь в другой раз».

Приведя несколько таких же неправдоподобных примеров «трусости» Твардовского, Солженицын делает общий вывод: «И обречен был Твардовский падать духом и запивать от неласкового телефонного звонка второстепенного чекистского инструктора и расцветать от кривой улыбки заведующего отделом культуры» (с. 76). Этот вывод столь же ложен, как и замечание Солженицына о том, что «Новый мир» велся «непостоянными и периодически слабеющими руками» (с. 90).

Нет. Твардовский вел свой журнал уверенно и твердо. Конечно, и ему приходилось идти порой на компромиссы и выслушивать несправедливые замечания. Но никто другой из главных редакторов наших журналов не держался во всех директивных инстанциях с таким достоинством и не позволял помыкать собой, как Твардовский.

Уступая в мелочах, Твардовский был упрям и тверд в отстаивании главного. Был случай, когда на одном из совещаний Твардовский закричал на заведующего отделом культуры ЦК Поликарпова в ответ на бестактное замечание последнего, и тот, опешив, не смог продолжить свою речь. Грубо оборвал однажды Твардовский и секретаря ЦК КПСС П. Н. Демичева, пытавшегося прочесть публично письмо, адресованное Твардовскому, но оказавшееся почему-то в сейфе секретаря ЦК. В знак протеста Твардовский демонстративно ушел с этого совещания редакторов. Не раз был резок и даже груб Твардовский и с предшественником Демичева Л. Ф. Ильичевым. И часто именно эта смелость и резкость Твардовского выручала журнал и его авторов.

Несправедлив упрек Солженицына и в том, что Твардовский «всегда проявлял брезгливость и недоверие к самиздату». Лично я познакомился с Александром Трифоновичем именно благодаря «самиздату», через который поступила в его кабинет моя рукопись «К суду истории», отнюдь не предназначенная к публикации в журнале. Позднее я нередко привозил Твардовскому для чтения рукописи, ходившие в «самиздате», многие из которых он не только читал с интересом, но просил порой подарить для своего личного архива. Однако в отношении к «самиздату» Твардовский проявлял разумную осторожность, не всякие материалы вызывали у него интерес, да и брал он их не от всякого. Также и показывал он эти «самиздатовские» вещи только самым близким друзьям и единомышленникам. Кроме того, он следил за тем, чтобы официально поступившие в редакцию рукописи не стали достоянием «самиздата», что могло в те годы доставить серьезные неприятности не только журналу, но и его авторам.

На людей,