Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

лес за ярко-оранжевыми ягодами хоноо, которые растут только под снегом и одна горсть которых, как известно, согревает и успокаивает лучше любого чая. Как и всегда, пса она взяла с собой: Мамору — так его звали — хоть и был уже зверем дряхлым, как никто умел искать подснежные ягодные поляны, потому что и сам со щенячьих лет любил полакомиться хоноо. Набрала Сэцува полную корзинку ягод и собралась было домой, однако внезапно то слева, то справа начала доноситься и обрываться весёло-зловещая трель бамбуковых флейт, так что встревоженная девочка принялась крутиться по сторонам, пытаясь обнаружить источник шума. Пёс, казалось, перепугался от этих звуков больше Сэцувы, прижался к запорошенной земле и заскулил: ууууумуууууум… — и тогда точно из ниоткуда возник маленький, ростом с курицу, толстопузый трёхрогий чёрт, укрытый в горькую кожуру пламени. «Несносная девица! Кто позволил тебе воровать мои хоноо?!» — заверещал он скрипучим чертячьим голосом. Сэцува попыталась успокоить его, заверив: если бы она только знала, что ягоды в этом лесу принадлежат почтенному господину чёрту, то ни за что бы не сорвала ни одной хоноо. Однако когда чёрт потребовал немедленно высыпать все ягоды на землю, девочка не подчинилась сразу, задумавшись о бедных старухе и старике, которые ждали её возвращения с полной корзинкой, — и тогда, ещё более разозлившись, выставил он вперёд короткие ручонки с толстыми когтистыми пальцами и под испуганный лай и неумолкавшую страшно высокую флейтовую трель запел проклятье:

Ух, девчонка зловредная,

Не видать тебе дома родного.

Сверкни, огонь! Сутонтон-сутонтон!

Из воровки негодной

Станешь ты песней неспетой.

Дрожи, огонь! Сутонтон-сутонтон!

Растворишься ты в слове,

Распадёшься на строчки и слоги.

Гори, огонь! Сутонтон-сутонтон!

Голова превратится в «Пламя»,

Руки — в «Солнце» и «Луну».

Да, да, трещи, огонь! Тэн-тэн-тон-тон!

От живота останется только «Память»,

От спины — одно лишь «Забыть».

Да, да, чади, огонь! Тэн-тэн-тон-тон!

Ноги станут «Слышать» и «Знать»,

Пальцам достанется «И», «Но» и «После».

Да, да, души, огонь! Тэн-тэн-тон-тон!

Язык — это «Птица», душа — это «Ночь»,

Кожа — это «Волна морская».

Да, да, сожги, огонь! Тэн-тэн-тон-тон!

Ну а сердце? Что сердце?

Сердце есть «Сердце».

Да, да, сожри, огонь! Сутонтон!

Хлопнул чёрт в ладошки, и Сэцува почувствовала небывалую лёгкость и увидала, как корзинка выпала из рук и ягоды хоноо покатились по земле оранжевыми всполохами. Попыталась она оглядеть себя, да ничего не увидела. Попыталась успокоить пса, но он только отчаянно лаял в её сторону, не обращая внимания на трёхрогого чёрта, победоносно танцевавшего над ягодной россыпью. Заплакала Сэцува невидимыми слезами — поняла она, что превратилась в песенку, слов которой никто ещё не спел. «Пропала я! Как же теперь будут мои родные!» — причитала девочка, да только никто не слышал. Тут почувствовала она слабый ветерок, гуляющий среди деревьев, и поплыла по нему прочь из леса, а дряхлый пёс поторопился вслед. Иногда он лаял в её сторону, а она, понимая, что не может ни прижать его, ни приласкать, принималась рыдать, как никогда не рыдала, даже в младенческом возрасте: «Ах, пропала, пропала я! Бедная моя бабушка! Бедный мой дедушка! Бедный мой Мамору!» Пожалел Сэцуву ветерок, нёсший её мимо редеющих заснеженных деревьев, и спросил, отчего она плачет так тихонько, что ни одно ухо не расслышит, разве только того пса, который хвостом за ними увязался. Поведала Сэцува ему о чёртовом проклятье, и, когда они добрались до покосившейся хижины, ветерок напутствовал ей: «Не горюй, добрая девочка! Не впервой мне слышать о безобразных проделках этого маленького подлеца. Знаю я, как разорвать проклятье. Чтобы вернуть прежнюю форму, должна ты найти человека с самым чутким сердцем и самым острым слухом на острове. Слова, в которых ты растворилась, придут ему на ум, и если сумеет он спеть их без запинки, обнимешь ты и старуху свою, и старика, и верного пса. Ну а я попрошу всех своих родных, тысячу ветров Непонии, помогать тебе летать от уха к уху, от сердца к сердцу». И Сэцува стала искать человека с самым чутким сердцем и самым острым слухом на острове. Сперва попыталась она прийти на ум родной старухе, но, сколько ни кружилась вокруг, та, несмотря на всю остроту слуха, слишком горевала о внучке и потому смогла напеть лишь несколько слов о луне, прячущейся от солнца. Затем Сэцува принялась звучать у тугого уха старика, но и тот, несмотря на всю чуткость сердца, слишком горевал о внучке и сумел не спеть даже, а прошептать одни только строчки о памяти и забвении. Отчаялась Сэцува зазвучать в родных устах и спросила тогда у тёплого юго-западного ветерка, где ей искать нужного слушателя, и посоветовал тот испытать Мудзана Цумбо — знаменитого на весь остров молодого поэта, прославившегося циклом патриотических «Драконьих стихов». Уж раз поэзия его столь любима народом, то, пожалуй, не сыскать более чуткого сердца и острого слуха, — рассудила Сэцува, полетела на ветерке в город, где жил молодой поэт, и влетела в окошко его дома, однако нашла Цумбо спящим прямо посреди дня, с новеньким литературным журналом «Юдзу» в руке. Большой палец был заложен посреди детективной повести из раздела переводной прозы с поэтичным названием «Столь скрытен разум откровенный вещих слов».

Это была очередная часть популярной серии о комиссаре Оранже, славившейся своим суровым реализмом, бесприкрасным изображением жизни социальных низов и моральной деградации элит, а также пессимистическими монологами знаменитого сыщика-интеллектуала, служившего, вне сомнений, авторским альтер-эго. Нынешняя часть начиналась с многословного панорамного среза столичной ночной жизни: одинокой замученной матери, не способной унять плачущее дитя и переживающей о поднятой арендной плате; отца ребёнка, о существовании которого он и не ведает, — портового грузчика ночной смены, не разгибая спины таскающего ящики; членов криминальной группировки, чья контрабанда припрятана в этих ящиках; хозяина кабаре, принимающего помеченный товар и подсчитывающего свою долю; пары любовников, обсуждающих за столиком, как им избавиться от властного и подозрительного супруга, продать имущество и удрать за границу; нелюбимого мужа, закладывающего драгоценности жены в надежде отыграться и закрыть долги прежде, чем она о них узнает; карточного шулера, который после очередного выигрыша отправляется к проститутке и по дороге встречает священника, только что воспользовавшегося её услугами; и, наконец, постового, мучимого воспоминаниями о прошедшей войне, которого возвращает к реальности плачущая девушка. Она кричит, что её подруга мертва. Тело убитой лежит в подворотне за углом улицы Святой Тересы, где та работала. Убитую зовут Сандра, ей двадцать шесть лет, иммигрантка, приехавшая в город по учебной визе, но вынужденная