Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

на флейте, метафизике и истории животных, верховой езде и копьеметанию, умению пить не пьянея и куртуазно говорить о любви с юношами, заставляя их порой покраснеть и смутиться, а иной раз даже упасть в обморок. И когда Александре не хватало усердия на целую книгу и она сбегала с уроков, постукивая копытцем по мраморным полам царского дворца, ни учителя, ни родители не бранили её, а радовались девочкиному веселью и бойкому нраву, убеждённые, что, когда наступит время её великих свершений, острый ум и чуткое сердце возьмут верх над молодецким хюбрисом. Когда Александре исполнилось тринадцать лет, она после очередного исчезновения с уроков пробралась к самому дальнему загону царских конюшен, где ей находиться строго воспрещалось. Вдруг царевна услышала громогласное ржание, больше похожее на драконий рык, и увидела огромного вороного жеребца с рогатой, скорее бычьей головой и мощными ногами с пальцами вместо копыт; вокруг животного на земле лежали обглоданные кости. Один вид его навёл бы непреодолимый страх на любого человека — но не на Александру. Она проникла в загон и, несмотря на грозные рыкоржания, протянула руку рогатому коню, а тот, увидев её копытце и словно подчинившись силе, организующей всякую жизнь и всякое слово, склонился перед ней. Прибежавшие на шум слуги не могли поверить увиденному: чудовищный людоед Быкоглав, чью жизнь царь сохранил только из-за пророчеств оракула, позволил молодой царевне оседлать себя! Узнавший о случившемся царь сначала пришёл в негодование, но потом расчувствовался и поддался на уговоры дочери, пожелавшей, чтобы конь был подарен ей. Александра оказалась единственной, кого Быкоглав соглашался слушаться, а он — единственным, кто смог показать ей подлинную важность чтения. Ибо, стремясь проводить со своим чудовищным конём как можно больше времени, царевна вскоре обнаружила, что он тянется к книгам и заражается их смыслом быстрее неё — и умеет писать, если вложить ему перо в неокопыченную конечность. И с тех пор они учились всему вместе — конь с бычьей головой и дева с лошадиным копытцем. И когда подросшая огневолосая царевна готовилась к походам, в ходе которых ей предстояло покорить Лошадинию, основать два десятка Александрий и в одиночку одолеть трёхрогого дракона, усердный монстр не оставил своей страсти. Нарёкший себя Книгоглавом, он зачитывался манускриптами, мечтая найти книгу, которая рассказала бы ему о нём самом; которая бы уже всё знала и о нём, и о его страсти к чтению, и о жутких грёзах, где его любимая Александра вдруг сгорала заживо (от этого невыносимо мучительного зрелища он просыпался еженощно). Книгоглав жил теперь во дворце, и в комнате его устремлялись к потолку горы трудов тысячи эпох: книга о ядах, впервые подтолкнувшая его к мысли о том, как освободиться из-под наездницы; книга о юриспруденции, с которой могла бы начаться его новая карьера; книга о Граде Отадоя и божестве с труднопроизносимым именем, которому до сих пор поклоняются отдельные культы, — эта последняя входила в состав Пнакотикских рукописей, а единственный дошедший до сегодняшнего дня фрагмент из неё стал известен благодаря посмертной публикации издательством «Нар» дневников и писем антрополога Рэндольфа Раткера.

Автор выдающихся этнографических работ о ритуальных системах культов Тули, Агни и Тата, к сорока годам Раткер стал одним из самых цитируемых исследователей в своей области, главным редактором альманаха «Пироантропология» и заслуженно возглавил кафедру Мискатоникского университета. Однако уже в сорок два года он после нервного срыва и попытки самоубийства был помещён в психиатрическую лечебницу, где спустя полгода скончался. Собранные и опубликованные его коллегами и ассистенткой Филоной материалы отчасти проливают свет на обстоятельства этой трагедии. После одной из университетских конференций к Раткеру, обсуждавшему с Т. Фриборном и С. Лафамом грядущий выпуск «Пироантропологии», подошёл страшно высокий молодой человек, худой, небрежно одетый и с болезненного вида лицом. Он протянул профессору записную книжку с уродливым кроваво-коричневым драконом на обложке и письмо, настаивая, что Раткер просто обязан их прочесть, ибо в них содержится информация чрезвычайной важности. Будучи человеком предельно вежливым, не опускавшимся до грубостей даже в общении с теми, кто этого явно заслуживает, Раткер пообещал по возможности изучить содержание бумаг. Через шесть дней он действительно попросил Филону занести их в кабинет и, по её воспоминаниям, только начав читать письмо, немедленно изменился в лице, вскочил из-за стола и поспешил в университетскую библиотеку. Из опубликованных материалов становится известно, что письмо содержало следующее сообщение: «Уважаемый проф. Раткер! Моё имя — Высокий Страж. Я и мои сомыслители приветствуем Вас как наиболее выдающегося учёного этой проклятой Немой эпохи. Мы следим за вашей работой долгие месяцы и считаем, что Вы ближе любого другого представителя научного сообщества подошли к Граду. Я преподношу Вам в качестве дара перевод из Тринадцатой рукописи, над которым трудился последние годы. Он сделан с языка Акло, и я знаю, что этого Вам будет достаточно. Если мы не ошиблись в Вас, то в полночь через неделю Вы окажетесь среди нас, дабы узреть раскрытие врат Отадоя. Мы позволим Вам услышать Её речь. Адрес — на последней странице». Итак, в записной книжке, которую всучил профессору странный юноша (впрочем, о возрасте и личности этого человека Раткер, уже начавший терять рассудок, оставил в дневниках немало безумных предположений), якобы содержался перевод фрагмента книги о Граде Отадоя, единственный экземпляр которой, как считалось, был уничтожен в Александрийском пожаре. О ней упоминалось несколько раз в томах из закрытого фонда университетской библиотеки, в том числе в гримуаре безумного араба Абдула Альхазреда. Согласно этим источникам, Град был настоящей родиной всех самых могущественных божеств, в том числе тех, чьи имена невозможно произнести на человеческом языке; это было подлинное начало мира, всех миров. Когда Раткер, собравшись с мыслями и пересилив леденящий душу страх, естественным образом накативший при осознании чудовищного содержания записной книжки, всё-таки открыл её, то обнаружил, что на каждом развороте слева были аккуратно выведены символы невозможного языка, сами гротескные формы и тошнотворные изгибы которых как будто искажали реальность, выжигая её внешнюю оболочку и давая просвет жуткому нутру, немыслимой тайне бытия; справа же торопящейся дрожащей рукой были начертаны трудночитаемые слова без каких-либо знаков препинания. Часть из них, за час до поездки к указанному на последней странице адресу, при свете ущербной луны профессор осмелился переписать в дневник: «…Ибо Она спит тебя и твердит тобой там где растёт в небо и под землю Град из алфавитного камня который Она сотворила как был сотворён и ты и султан демонов Азатот и ползучий хаос Ньярлатотеп и отец змей Йиг и богохульные близнецы Наг и