Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

– Почему-то любое упоминание о старой женщине, тем более сказочнице и рассказчице, в советское время часто приписывали Арине Родионовне.

– Надо понимать эпоху, о которой мы говорим. Раньше для того, чтобы ввести Пушкина в общественное сознание, требовалось обратить внимание на его консерватизм, на теплые отношения с царской властью. Тогда провозглашалось: Пушкин – певец Империи. А после 1917 года такой расклад совершенно не годился. С «парохода современности» сбрасывалась вся классическая литература, и, чтобы Пушкина сохранить, нужно было увидеть в его биографии совершенно другое – дружбу с декабристами и няней Ариной Родионовной.

Наверное, не все сейчас помнят, что после празднования столетия гибели Пушкина в 1937 году отмечалось еще два юбилея – круглые даты со дня рождения и со дня кончины Арины Родионовны (1758–1828). Отмечали их так же широко, с транспарантами.

У нас хранится интересный ее портрет, выполненный на кости художником Лаврентием Серяковым. Профильный красивый портрет, на котором она изображена в платочке. Этот портрет принесли Максиму Горькому, он жил тогда на Большом проспекте Петроградской стороны в Петербурге. В гостях у Горького оказался Михаил Дмитриевич Беляев – пушкинист, один из создателей первого музея Александра Сергеевича на Мойке, 12. В своих воспоминаниях Беляев написал, что когда Горький увидел этот портрет некой женщины на кости, решил, что она похожа на Арину Родионовну и его необходимо передать в музей как портрет няни. Только когда Арина Родионовна умерла, Лаврентию Серякову было всего четыре года, он ее и в глаза-то не видел. Но именно так, за руку в великую русскую литературу в 1930-е годы вводят няню поэта, а вовсе не его бабушку. Бабушка все-таки дворянка, она – Пушкина, и в теорию дружбы Александра Сергеевича с народом никак не укладывалась.

Натали

– Как вы относитесь к Наталье Николаевне?

– Я – хранитель ее дома, как я могу к ней относиться.

– А мне нравятся слова Пастернака: «Мы во всем доверяем Пушкину, кроме одного – выбора жены».

– Пастернак еще сказал, что Пушкину надо было жениться на Щеголеве и всем последующем пушкиноведении. К счастью, Пушкин был свободен в этом своем выборе от пушкинистов и прожил рядом с Натальей Николаевной счастливую жизнь. Здесь тоже необходимо понимать эпоху. Поэт романтической эпохи, безусловно, должен был иметь некий идеал. Но идеал идеалом, а при этом могут быть еще какие-то страстные взаимоотношения с женщинами, преимущественно замужними. Пушкин, как и другие молодые люди этого времени, этим активно пользовался, таких дам в его окружении было немало. Но когда он вернется из михайловской ссылки, где напишет «Бориса Годунова», то признается в письме Раевскому: «Силы мои духовные достигли полного развития, я могу творить». Понимая, на какую высоту поднялся, Пушкин уходит от романтизма. Хотя романтизм все равно будет до конца в нем присутствовать. Сам поединок на Черной речке – это тоже романтический шаг безусловно. Но все-таки произошел переход к реализму.

– А реализм это в первую очередь семья?

– Да. И Пушкин начинает искать. Он возвращается в Москву, ему уже не интересны замужние дамы. Он ищет молодую чистую душу, которая сможет стать подругой его жизни. Вдруг ему является это чудо, это явление природы, несмотря на то, что и семья довольно обычная, и сестры заурядные. Все три сестры вроде были красивыми – высокие, с развитыми плечами, все три косили. Но сестры косили не слегка, а основательно. В Наталье Николаевне же всего этого было чуть-чуть.

– Когда говорят об объеме талии Натальи Николаевны, называют какие-то невероятные цифры, чуть ли не 28 сантиметров.

– Точная цифра не известна, но она действительно была таких размеров, что Тургенев кому-то писал в письме: «Я шел на дипломатическом обеде за Натальей Николаевной и услышал слова одного дипломата, который, показывая на ее спину, спросил: а куда она положит свой обед?»

– Рост метр семьдесят шесть, да?

– Сто семьдесят два. А у Пушкина 166,5. По воспоминаниям современников, мужчины робели рядом с ней и вместе с тем, чувствуя себя сильнее, чем были на самом деле, стремились это чудо защищать. Пушкин в числе таковых мужчин оказался одним из первых. Он говорил, что красоту Натальи Николаевны, когда он ее увидел, еще только начали замечать в свете. «Я влюбился в нее без памяти, голова у меня закружилась», – впервые написал Александр Сергеевич о ней. По письмам мы видим, как Пушкин лепит из этой глины, создает из этой юной девочки и светскую даму, и хозяйку, и мать. И все у нее вроде получается – и дома, и в свете. Но есть один нюанс, за что ее Пушкин и ценит, – она не умеет ничего скрывать. Наталья Николаевна настолько чиста, что, когда за ней начинает ухаживать Дантес, она краснеет под его взглядом.

– А какая-нибудь Долли Фикельмон не моргнув глазом прошла бы мимо своего любовника так, что никто бы не заметил никакой искры между ними.

– Здесь нет искры, здесь нет любовника. Здесь есть просто мужчина, который ее неприлично домогается. Наталья Николаевна краснеет, ей неловко. Она не умеет скрывать свою неловкость. Когда уже после смерти Пушкина она будет блистать в свете, Вяземский напишет ей о том, что красота – это сила, это власть в обществе, и ей она дана, но Наталья Николаевна не сумела ею воспользоваться.

– Вы допускаете, что она была увлечена Дантесом?

– Я допускаю, что ей нравилось, что за ней ухаживает молодой человек. Это нравилось и Пушкину. Когда они расставались, он писал: «Пиши мне, кто за тобой ухаживает по азбучному списку».

Мне на это говорят, что Пушкин сам до конца дней хвостом за кем-то увивался. Как-то раз даже получил пощечину от Натальи Николаевны, когда стал на одном из балов немножко ухаживать за мадам Крюденер. Наталья Николаевна уехала домой раньше, он вернулся, не понимая, что случилось, почему она оставила бал, и Наталья Николаевна молча залепила ему пощечину, от чего Пушкин пришел в восторг и написал Нащокину: «Тяжеленькая ручка у моей Мадонны».

Что же касается самой Натальи Николаевны, она не могла переступить через то, через что Дантес переступал легко, и не могла пойти на то, чего он от нее последние месяцы требовал. Ей хватало того, что рядом с ним весело на балах. Все остальное для нее было невозможно и не нужно. Пушкин это видел. Его нисколько это не смущало. До тех пор, пока он не понял, что Дантес и барон Геккерн решили сделать из Натальи Николаевны ширму, за которой можно прятать свои личные