Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

Соседка эта была женщиной неграмотной – какая там Марина Цветаева, она в лучшем случае о Пушкине да о Лермонтове только и слыхала. Но к словам Валерии Ивановны прислушалась. Принесла блузку в дом и сказала своим девочкам: «Валерия Ивановна – женщина образованная, плохого не посоветует – не трожьте блузку. Будем ждать того времени, когда ее можно будет продать». Девочки, правда, пока матери не было дома, блузку доставали и по очереди примеряли перед зеркалом.

– А потом все-таки продали музею?

– Нет, подарили. Эта блузка, пока музей еще не открылся, вместе с другими самыми первыми экспонатами еще три года у меня дома хранилась. Она у нас в книге записей под номером первым и идет. Я ее возила показывать Анастасии Ивановне Цветаевой: «Знаете вы такую блузку?» Та посмотрела на нее и сказала: «Мне кажется, я где-то ее видела, но не могу вспомнить, где». Тогда я уже напрямую спросила: «Могла такую блузку носить Марина Ивановна?» И рассказала Анастасии Ивановне всю эту историю. «Ну сами посудите, – говорю, – женщина совершенно неграмотная, откуда она могла знать про какую-то Марину Цветаеву в те-то времена. Как ей Валерия Ивановна сказала, так она и запомнила, так и дочерям передала». Но поскольку стопроцентной уверенности не было, я решила спросить у Анастасии Ивановны, правильно ли будет написать на этикетке: «Предположительно принадлежала Марине Цветаевой». Та возмутилась: «Как это предположительно?! Никаких “предположительно”. Если Лера сказала, значит, правда. Лера врать не будет».

– В прошлом году я пришел в ваш музей, когда во всей Тарусе отключили свет.

– Да-да, я помню. Пока было светло, мы пускали посетителей.

– На меня большое впечатление произвела трость, которую вырезала Валерия Ивановна. Такая искусная работа! Есть в музее еще что-то от Валерии Ивановны?

– У нас хранятся мемориальные предметы из московского дома Цветаевых в Трехпрудном переулке – стол, два стула, зеркало, дачный диванчик. Их мы купили у опекунов Евгении Михайловны Цветаевой, она была женой Андрея Ивановича Цветаева, единокровного брата Марины и Анастасии и родного Валерии Ивановны.

– Мебель ему досталась?

– Обстановка дома в Трехпрудном досталась Андрею и Валерии, потому что дом был приданым их матери, Варвары Иловайской, первой жены Ивана Владимировича Цветаева. Сам Цветаев, как говорят в народе, был примак. Пришел только со своими чемоданами и с книжками. Когда умерла Варвара Дмитриевна, все должно было делиться только между детьми. Иван Владимирович – мужчина, сам заработает.

– То есть эти вещи прямо из того дома, вы думаете?

– Не думаем, это точно. Половина вещей в итоге досталась Валерии Ивановне, находилась у нее в квартире, а половина – у Андрея Ивановича. Я не знаю, как они делили, но у меня создалось впечатление, что Валерия Ивановна взяла себе вещи попроще. Андрей Иванович был искусствовед, у него более изысканные вещи хранились. Даже девочки, Марина и Анастасия, не знали всех этих нюансов до самой смерти своей матери – Марии Александровны. Они родились уже в том доме в Трехпрудном, жили среди этих вещей. А когда умерла Мария Александровна, их мать, Иван Владимирович все, что нажито было в совместном браке с Марией Александровой, поделил между девочками. Это мне Анастасия Ивановна рассказывала. У нас, например, хранится альбом с открытками из коллекции Ивана Владимировича, он достался Марине. Значит, дочери между собой договаривались, кому что достанется. Потом этот альбом оказался у Ариадны Эфрон, а она в свою очередь передала его Аде Александровне. Ада Александровна после смерти Али его не отдала ни литературному музею, ни обществу репрессированных, а оставила себе. Только перед самой смертью разумно поступила. Пригласила к себе Татьяну Владимировну Щербакову, с которой общалась в Тарусе Ариадна Сергеевна, и стала рассказывать, как Аля любила этот альбом. Поскольку Марина Цветаева с почтением относилась к имени отца, этот пиетет перешел и на отцовскую коллекцию открыток. К альбому она никого не подпускала – ни мужа, ни детей. Сама его листала, а те сидели рядом и смотрели. Там одна-единственная открытка вставлена собственноручно Мариной Ивановной. Ариадна этот пиетет взяла на вооружение. Когда альбом достался ей, тоже очень трепетно к нему относилась и не разрешала никому прикасаться. Умирая, Ада Александровна передала его Татьяне Щербаковой и взяла слово, что ни одна открытка не будет переставлена. Так и мы храним этот альбом в неприкосновенности.

– А что за открытку добавила сама Марина Ивановна?

– Это открытка 1915 года, когда Ивана Владимировича уже не было. На открытке Алиса Коонен. Сергей Яковлевич Эфрон некоторое время работал вместе с Коонен в Камерном театре. Возможно даже он сам и купил эту открытку.

– А дом Валерии сохранился?

– Нет, не сохранился. Я оказалась в доме, когда он находился уже в очень плохом состоянии. После смерти Валерии Ивановны дом достался вдове брата, Евгении Михайловне, но она его продала. Последней хозяйкой стала женщина, Царствие тоже ей теперь Небесное, которая жила в Уганде, а в Тарусу из Уганды приезжала на дачу. Она мне рассказывала, как в детстве приходила помогать Валерии Ивановне. Та посылала ее в лавку за керосином.

– У самой Евгении Михайловны наследников не было?

– Были опекуны, которые руководили всем процессом. Мы у этих опекунов кое-что приобрели. У меня была очень неблагодарная функция. Я должна была каждую неделю звонить Евгении Михайловне и говорить: «Вы не волнуйтесь, Евгения Михайловна, мы обязательно деньги заплатим, ищем деньги». Это продолжалось около года примерно, очень долго деньги собирались. Тогда еще райкомы партии были, где-то они на кого-то надавили, кого-то просили помочь. Знаете, сколько насобирали? Три тысячи рублей.

– Тогда машину можно было купить. Или дом.

– Дом был дешевле. Два дома можно было купить.

– Анастасия Ивановна успела увидеть музей?

– Нет, к сожалению, не успела. К Тарусе у нее было очень теплое отношение. А вот в Болшево, например, и не ездила, тот музей ее не интересовал. Говорила: «Там чужая дача, и нет там Марининого духа». Сюда просто не успела. Собиралась на открытие. Мы машину нашли, хотели за ней отправить. Но она о машине и слышать не хотела. Говорила, что помнит плохие тарусские дороги, меня, говорит, укачивает. Собиралась доехать до Серпухова на электричке и оттуда на автобусе. А мы ей «Волгу» нашли, на ней руководитель района ездил. Но Анастасия Ивановна ни в какую: на электричке и все тут. Но она сломала руку, и врач ей не разрешил ехать вовсе. Ей ведь тогда уже девяносто восемь лет было.

– В Тарусе ведь любила