Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Как говорилось выше, нотариус Сюрже подал мемуар в муниципалитет Сент-Андре-де-Кюбзак, доказывая, что поместье Буй было королевским доменом, переданным в обмен. Муниципалитет, чтобы показать себя с лучшей стороны, донес об этом народным представителям, которые немедленно отдали приказ о конфискации. Без всякого уведомления они явились в Буй и наложили там такое множество печатей, что не осталось ни единой неопечатанной двери. Однако одна превосходная девица, которую я оставила в замке, уже успела спрятать самое ценное из белья и вещей, которые там были, и потом отправляла мне их в Бордо каждую неделю небольшими пакетами.

II

К этому времени я начала опасаться, как бы мое продолжительное пребывание у господина де Брукана не привлекло слишком много внимания. Я боялась особенно, чтобы мое присутствие у него в доме не скомпрометировало в конце концов его самого; сам он, как я знала, никогда не пошел бы на то, чтобы дать мне это понять.

Эта ситуация часто бывала предметом моих разговоров с родственником господина де Брукана господином де Шамбо, который сам был под большим подозрением и вынужден скрываться. Он нашел потайное убежище у одного человека, державшего непритязательные меблированные комнаты на площади Пюи-Полен. Этот человек, молодой и деятельный, был вдовцом, единственного ребенка оставил у тещи и жил в своих меблированных комнатах совершенно один, с одним старым слугой. Он занимался делами эмигранта господина де Сансака, которого выдавали за умершего, чтобы его имущество считалось унаследованным его незамужней сестрой. Звали молодого человека Бони, и он изображал из себя бешеного демагога. Он носил грубую меховую куртку, называемую карманьола, сабо и саблю, ходил в секцию, в якобинский клуб и обращался ко всем на «ты».

Господин Шамбо поговорил с ним о том, что меня заботило. Я не знала, куда мне укрыться: мой муж был в бегах, отец и свекор в тюрьме, дом конфискован, а мой единственный друг господин де Брукан находился под домашним арестом. В двадцать четыре года, с двумя маленькими детьми, что ожидало меня?

Бони пришел со мной встретиться в Каноль. Мое печальное положение вызвало у него сочувствие. Он предложил мне укрыться у него. Дом его был пуст, и господин де Брукан советовал мне не отказываться от его предложения, так что я согласилась. Он отвел мне квартиру весьма унылую и обветшалую, с видом на маленький садик. Я поселилась там со своими двумя детьми, их нянькой и моей дорогой Маргаритой, которую по-прежнему терзала лихорадка, и ничто не могло ее исцелить. Моего негра Замора выдали за свободного чернокожего, ожидающего момента, чтобы идти в армию. Мой повар поступил подручным на службу к народным представителям, что не мешало ему жить у Бони и готовить мне обед и ужин. В том же доме занимали комнаты два курьера, возившие депеши в Байонну; они могли оказаться очень полезны в нужный момент. В целом такое положение было не скажу чтобы лучшим, но наименее плохим из возможных.

Расположение квартиры позволяло мне заниматься музыкой, не опасаясь быть услышанной. Поскольку я почти все время была одна, это стало для меня большим развлечением. Я знала одного очень хорошего учителя пения по имени Феррари, итальянца по происхождению, который признался мне, что он агент принцев, и представил к тому доказательства. Он был очень остроумный и оригинальный человек и обладал большим талантом.

Проход в мою комнату, довольно большую, был через что-то вроде дровяного склада, где я распорядилась сложить большой запас дров, доставленных из Буя втайне от смотрителей секвестрированного имущества. Дрова эти привозили наши крестьяне, воровавшие их для меня. Одна местная женщина, всецело преданная нашим интересам, занималась посредничеством и приезжала в Бордо дважды в неделю как торговка овощами. Она вела с собой осла, у которого корзины были до половины заполнены одеждой и бельем, а сверху заложены капустой и картофелем. Она очень ловко ухитрялась уверить акцизных чиновников, что это вещи, взятые у врагов народа. Иногда она оставляла им часть вещей, а мне отдавала остальное.

Мой муж находил возможность писать мне каждую неделю, передавая письма с пятнадцатилетним мальчиком, приезжавшим в Бордо. Письмо без адреса прятали в хлеб, который мальчик приносил в меблированные комнаты на Пюи-Полен якобы для кормилицы. Поскольку он приезжал всегда в один и тот же день, повар ждал его в час прилива. Бедный мальчик ничего не знал о подоплеке дела. Ему сказали просто, что в доме живет кормящая женщина, которой врач запретил есть секционный хлеб.

Здесь уместно будет рассказать, что же такое понималось под секционным хлебом{123}.

В тот самый день, когда комиссары вступили в город, был опубликован и вывешен так называемый максимум. Это было распоряжение, согласно которому на все съестные припасы любого рода устанавливались очень низкие цены, с запрещением под страхом смерти нарушать установленное. В результате все поступления провизии немедленно прекратились. Торговцы, имевшие у себя зерно, прятали его, чтобы только не продавать дешевле, чем сами купили, и вина за голод, естественное следствие такого прекращения обмена, была возложена на их непатриотичное поведение. Тогда в каждой секции для выпечки хлеба назначили одного или нескольких булочников, и им был дан строгий приказ давать его только тем, у кого есть выданная в секции карточка. Несколько булочников, не желавших подчиниться, были казнены, другие закрыли свои лавки. То же самое было и с мясниками. Было установлено количество мяса, хорошего или плохого, на которое человек имел право, если у него была карточка вроде той, что предназначалась для булочника. Торговцы рыбой, яйцами, фруктами, овощами ушли с рынков. Бакалейщики попрятали свои товары, и фунт кофе или сахара можно было достать только по протекции.

Чтобы избежать мошенничества при выдаче карточек, было приказано на дверях каждого дома вывесить афишу, также выдаваемую в секции, с именами всех живущих в доме. Наверху этого листа бумаги, обведенного трехцветным бордюром, значилось: «Свобода, равенство, братство или смерть». Каждый старался написать предусмотренное приказом как можно неразборчивее. Наша афиша была написана преувеличенно изящным почерком и приклеена очень высоко, чтобы прочесть ее было трудно. Многие другие были написаны такими бледными чернилами, что после первого дождя делались нечитаемыми. Карточки на хлеб были индивидуальными, но разрешалось одному человеку приходить в лавку с карточками на весь дом. Мужчины получали фунт хлеба, дети до десяти лет только полфунта. Кормящие имели право на два фунта, и эта привилегия, которой я пользовалась, увеличивала порцию моего бедного Замора.