Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Госпожа де Фонтене вышла, спустя некоторое время вернулась и, взяв меня за руку, произнесла: «Он вас ждет». Если бы она мне объявила, что там меня ждет палач, я бы чувствовала то же самое. Она открыла дверь в небольшой коридор, в конце которого я увидела освещенную комнату. Ноги мои пристыли к паркету, и это не фигуральное выражение. Невольно я остановилась. Госпожа де Фонтене подтолкнула меня в спину и сказала: «Давайте же! Не будьте ребенком!» Потом она повернулась и ушла, закрыв за собой дверь. Мне пришлось идти вперед. Я не смела поднять глаз. Все же я дошла до угла камина, на котором стояли две зажженные свечи. Без опоры на мраморный камин я бы упала. Тальен стоял, опираясь на другой угол. Тут он сказал мне довольно мягким голосом: «Чего вы от меня хотите?» Я пробормотала свою просьбу насчет отъезда в наше поместье в Буй и насчет снятия секвестра, наложенного по ошибке на имущество моего свекра, у которого я жила. Он мне резко ответил, что это его не касается. Потом, оборвав свою речь, произнес: «Но вы, значит, невестка того, у которого была очная ставка с женщиной Капет?.. А отец у вас есть?.. Как его зовут?.. А! Диллон, генерал?.. Всем этим врагам Республики одна дорога», — добавил он, делая при этом знак рукой, словно отрезая голову. Негодование овладело мной и возвратило мне всю мою смелость. Я отважно подняла глаза на это чудовище. Перед собой я увидела человека двадцати пяти — двадцати шести лет, с красивым лицом, которому он старался придать суровое выражение. Густые светлые кудри выбивались со всех сторон из-под большой шляпы военного образца, крытой вощеной тканью и увенчанной трехцветным султаном. Одет он был в длинный узкий редингот из грубого синего сукна, поверх которого висела на перевязи сабля, а крест-накрест с ней был надет длинный шелковый трехцветный шарф.

«Я пришла сюда, гражданин, — сказала я ему, — не для того, чтобы выслушать смертный приговор моим родным, и, поскольку вы не удовлетворите мою просьбу, мне не следует более докучать вам». При этом я поприветствовала его легким кивком. Он улыбнулся, словно говоря: «Вы очень отважны, что так со мной говорите». Потом я вышла в ту же дверь, через которую он вошел, не возвращаясь обратно в гостиную.

Вернувшись к себе, я считала свое положение скорее ухудшившимся, чем улучшившимся. Гибель моя казалась мне неотвратимой, раз Тальен меня не защитит. Госпожа де Фонтене, однако же, констатировала, что я произвела хорошее впечатление на Тальена, и не отчаивалась так легко. Она затеяла с ним ссору, виня его в том, что он недостаточно хорошо со мной обошелся, и сказала ему, что я решила больше к ней не ходить, опасаясь встретить его там. Тогда он обещал, что я не буду арестована, но в то же время сказал госпоже де Фонтене, что, по его сведениям, его коллега Изабо доносит на него в Комитет общественного спасения в Париж как на умеренного и защитника аристократов.

IV

В середине зимы слесарь, у которого прятался мой муж, приехал в Бордо, чтобы купить железа. Он приходил ко мне, и я засвидетельствовала ему мою благодарность и доверие. Я показала ему своих детей, чтобы он смог сказать их отцу, что нашел их здоровыми. Это был добрый сентонж-ский крестьянин, человек простой, невежественный, ничего не понимающий в положении в стране и не понимающий, почему у себя в Мирамбо он ест прекрасный белый хлеб, а в Бордо нынче утром ему дали хлеб такой черный, что собака его от такого бы отказалась. Он удивлялся, что вместо добрых луидоров, которые были у него в сундуке, с него за покупку железа требуют одну только бумагу, и не мог понять, для чего на продовольствие установлена фиксированная цена. Ожидая времени прилива, чтобы вернуться в Блэ, он гулял по Бордо и, на несчастье, оказался на площади Дофин, где совершались казни. На роковую лестницу поднималась дама. Он спросил, каково ее преступление. «Это аристократка», — отвечали ему. Это превосходное основание, которого он не понимал, показалось ему достаточным. Но вскоре он увидел, что к той же участи приговорен крестьянин, такой же, как он сам. Весь дрожа, он снова спросил: «А этот что сделал?» Ему объяснили, что этот человек дал приют дворянину и за одно это приговорен к смерти вместе с ним.

Тут в судьбе этого несчастного он увидел судьбу, которая ожидает его самого. Он позабыл, что привело его в Бордо, ушел из города пешком, вернулся к себе домой ночью и объявил моему мужу, что не может ни часа более оставлять его у себя, что жизнь его и его жены поставлена на карту. Он побежал разбудить своего деверя-конюха, которому не удалось его переубедить. Тот, видя, что его родственник совершенно потерял голову, и сам слыхав днем, что гильотина собирается в так называемое патриотическое путешествие и через несколько дней прибудет в Мирамбо, решился действовать. Он запряг лошадь в телегу, набросал туда соломы, спрятал под ней моего мужа и окольными путями поехал в Тессон, тот замок моего свекра, который был опечатан, но консьерж Грегуар и его жена знали туда потайной вход. Одно из окон домика, который они занимали, выходило на дорогу. Конюх постучал в ставни. Было еще темно. Мой муж влез в окно, и эти храбрые люди, полностью ему преданные, встретили его с радостью. Они поместили его в комнате, примыкающей к их спальне и имеющей с ней общий камин. Это позволяло топить весь день, не привлекая внимания извне. Муж мой, который всегда мерз, очень оценил такое расположение.

В Тессоне была хорошая библиотека, опись которой еще не была составлена, как и опись всего движимого имущества в замке. Опечатаны были только наружные двери, так что внутри замка можно было ходить повсюду, если только не открывать жалюзи. Таким образом, господин де Ла Тур дю Пен имел сколько угодно книг. Он даже нашел возможность забрать оттуда бумаги и старые письма своего отца, публикация которых могла бы иметь неприятные последствия. Однако безмятежно наслаждаться этим относительно приятным убежищем ему было не суждено.

Через семь или восемь дней в муниципалитет Тессона пришел приказ сделать опись всего имущества, находящегося в замке, который был довольно велик и