Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

Но это еще теория, надо не только теоретически, то есть объективно, взять на себя грех своего ближнего, но реально, то есть субъективно. И вот это субъективное, реальное принятие на себя греха своего ближнего логически, рационально понять абсолютно невозможно. Не умом я принимаю на себя грех своего ближнего, а всем существом своим, строем своей души, то есть сердцем. Слово – общее понятие, а принятие на себя греха своего ближнего – абсолютно индивидуальный акт, наиболее личный. Всякие слова об этом акте только направляют твое внимание на этот акт, а совершить его должен ты сам, то есть изменить строй своей души. Но уже и это сказано неверно. Во-первых, если ты должен, то уже не можешь. Долженствование принадлежит к возможному. От возможного к действительному нет перехода, но скачок. В главном человек совершает только невозможное. Во-вторых, пока ты сам решаешь совершить этот скачок от возможного к действительному или из возможного в действительное, ты его не можешь совершить. Потому что твое «само» принадлежит к возможному. Это всё равно что поднять себя самого за волосы. Но невозможное для человеков возможно для Бога. Не ты сам, а Бог вытаскивает тебя из возможного, то есть из твоего греха, в действительное. И снова: здесь верно и то, что сказал Августин, серьезно понимавший предопределение: Бог может всё сделать, кроме одного: спасти человека против его желания. Если ты не хочешь, чтобы Бог вытащил тебя из греха, и не веришь Ему, то Он и не вытащит тебя из твоего греха. Для нашего ума это антиномия – противоречие, для сердца нет здесь никакого противоречия.

Я сам виноват за всех. Снова пытаюсь истолковать эти слова. полностью объяснить их я не смогу. Все объяснения, которые я буду давать, только некоторое указание на путь, открывающийся человеку, если он хочет, чтобы этот путь ему открылся. «Я» в этом предложении именно я, я сам, только я. Если я виноват за тебя и реально ноуменально, не только объективно, но и абсолютно субъективно принял на себя твой грех, то виноват именно я, а с тебя основная вина снимается, я взял ее на себя. В той путанице жизни, которая создалась вокруг меня, виноват только я. Доводы, которые я сейчас приведу, чтобы доказать, что я виноват в этой путанице жизни, логически, может, и неубедительны, ноуменально же и субъективно, то есть реально, абсолютно для меня убедительны и несомненны.

Я виноват за всех, кого я знаю и знал, так как:

1. Я подчинялся своим прихотям, поэтому был соблазном для других. Я уже не говорю о своих непосредственных грехах, когда я уже непосредственно был и саusа efficiens прегрешения. Но и тогда, когда я непосредственно не был виновен и даже когда столкновения происходили не между мною и моим ближним, но между двумя моими ближними, я твердо знаю, они не виноваты, ни один, ни другой, они не ведали, что творили, а я ведал, когда судил их, или, что, может, еще хуже, отдалялся, считая, что это не мое дело, или, оберегая свой покой, не открывался им полностью, увлекаясь своими пустыми, ничтожными прихотями. Это моя вольная вина.

2. Но есть у меня еще другая – невольная вина, и всё же я виноват в ней, отвечаю за нее и сейчас расплачиваюсь за нее. Кафка сказал: если человек и не знает Божьего закона, всё же он виноват за его нарушение, вина не снимается. Я хотел и хочу открыться моим ближним и всё же не могу открыться. Открыться своим ближним – это не значит обязательно говорить или что-то сказать, но также и уметь слушать. И часто уметь слушать, ноуменально слушать, важнее, чем говорить. Я должен слушать и, может, даже просто слушая, молчать, но так, чтобы мое молчание не было пассивным фиксированием его слов, но ответом на его вопрос. Конечно, это не исключает и ответа словами. Уметь слушать – это дар от Бога, и всё же, если я его не имею, – я виноват, вина с меня не снимается, это моя невольная вина и всё же моя вина.

Когда я беру на себя грех моего ближнего, даже если я и не говорю ему этого, он это чувствует и знает, хотя, может, и не сознает, потому что я беру на себя его грех не в переносном, а в совершенно реальном смысле, я освобождаю его от греха, и тогда он и чувствует и живет уже иначе, реально меняется строй его души. Это и есть ноуменальное отношение между я и ты.

Я виноват за всех, сказал Достоевский. Достоевский, возможно, действительно считал себя виноватым за всех, а не только понял это, но теперь для меня «я» этого высказывания уже не «я» Достоевского, а мое «я», только мое, я сам, а его «я» – пример или образец для меня. Но я не могу обобщить это предложение, не могу сказать: это я – всякое я. Если я скажу: каждый должен считать себя виноватым за всех, – это предложение потеряет свою радикальность и экзистенциальность; если я виноват за всех, то с других вина снята. Это предложение не только единичное, но единственное, самое личное. Обобщая его, я перекладываю свой грех, свою вину и ответственность на других, раскладываю между другими вину и ответственность, которая целиком лежит только на мне.

Логика знает предложения общие, частные, единичные. Но есть еще и другие предложения, которых логика не знает, – абсолютно субъективные, единственные. Такие предложения относятся только ко мне, субъект их – я сам, и только я сам. И в ноуменальном понимании такого логически противоречивого предложения я прорываю грешную границу себя самого, разрываю «само» в себе самом. Я думаю, что в вере в искупительную жертву Христа, взявшего на Себя грех всего мира, заключена и моя личная жертва, когда я так же добровольно и свободно, как и Он, беру на себя грех моих ближних. Его жертва – жертва Безгрешного – дает силу, реализует мою жертву, жертву грешника. В этом сознании – я виноват за всех – я, грешник, реально объединяюсь с Ним, Безгрешным, или, как сказал апостол Павел: сораспинаюсь с Христом и облекаюсь в Христа.

〈1965〉

32

Благодать и свобода. Обломов. Аллегория

Благодать в общем или широком смысле – дар Бога: gratia gratis