Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

властный, пристальный взор, густой голос. У Пляскина лицо скуластое, плоское, широкое, как у монгола. Усы жесткие, темно-русые, с густой проседью: борода растет плохо, он ее бреет, шея желтая, в морщинах. Он плечист, но суше Волконского.

Сергей Григорьевич сказал, что Невельской пойдет на Амур на корабле, зайдет с моря, ищет людей, побывавших на этой реке, хочет поговорить.

Пляскин, как и все иркутяне, уже кое-что слыхал про эти дела, однако сам побаивался беседовать с капитаном по многим причинам.

– Вот Маркешка-то бы рассказал, так ладно было бы! – воскликнул Пляскин. – Он, поди, бывал на Амуре-то? – обратился Пляскин к жене, вносившей блюдо с картофельными шаньгами и пирог с толченой черемухой.

– Да бывали ли, нет ли, уж как сказать, – уклончиво отозвалась Анна Алексеевна, моложавая черноглазая женщина с круглым лицом, скулы которого были сглажены ее полнотой. – Да, однако, уж и как сказать, не знаю. Тамо-ка они где-то близко живут. Амур-то у ног течет, так как не бывал.

– Ах, Анна Алексеевна, – воскликнул Волконский, – какие же вы дипломаты с Михаил Васильевичем! Да разве ты сам не бывал? – обратился он к хозяину.

– Да уж не знаю, бывал ли, нет, уж чё-то позабыл.

– Сам мне рассказывал, что смолоду с артелью ходил из Нерчинска на Амур, – обратился Волконский к капитану, – и еще говорил, что там трава огромная, выше человеческого роста… Как ты не помнишь? – пробубнил Волконский недовольно.

– Вот память-то стариковская, – прищурился хозяин хитро, но весело, так что оставалась надежда, что, быть может, вспомнит.

– Какой тут подвиг – на Амур-то ходить! Река и река! – сказала Анна Алексеевна. – Наш-то тятя так все сказывал, что, мол, Шилка да Аргунь, они сделали Амур… Подвига-то нет! Ей-богу, – улыбаясь, покачала она головой. – Только шибко взыскивают за это. Так нынче, поди, никто и не ходит. Маркешка-то сказывал, полиция в нашу станицу приехала, будто хотели даже запретить на китайской стороне сено косить. Уж это чё такое?

– Она, видишь, родом-то с Аргуни, откуда все походы-то начинались. Тоже, поди, знает, какие там неведомые страны! Девкой-то, поди, с отцом лапы сбила, огребаясь. Бечевой-то таскала лодки отцу. Она ведь дальняя, я ее брал, когда сам там скитался.

– Нет уж, ты изволь выкладывай все, а мы тебя не подведем. Я помню, ты мне много рассказывал. Про какого-то знакомого, которого везли в клетке на верблюде из Китая.

– Так вот самый Маркешка Хабаров и есть! – показывая на неубранную кошму, воскликнул Пляскин. – Спроси-ка его, так он расскажет. А я уже не помню. Да и где бывал, уж не знаю, названия все позабыл.

– До Каменки, говорил, не могли дойти, – снова, обращаясь к капитану, как бы между прочим обронил Волконский и хитро прищурил один глаз.

Хозяин вспыхнул:

– Пошто до Каменки не дошли? Нет, потом-то мы и до Каменки, и до Богдойки, и до Шилензы были, на Сухую Падь шли, чуть не до Улус-Модона… Пошто не могли до Каменки дойти? – с обидой сказал старик.

– Да ведь сам же ты сказывал, что боязно было, там стражники ходят.

– Нет, нет, Сергей Григорьевич! Ты чего-то хватил! Стражников там не бывало! Это летом мы встречали, они на лодках идут, их орочоны[27] берегом тащат, найон[28] едет, жирный, как максун.

– Что такое максун? – спросил Невельской.

– Паря, как не знаешь! Для Сибири выхода ищешь, чтобы к морю дорога была, а сибирской рыбы не знаешь. Чем торговать-то будем?

– Разве максуном? – спросил Волконский.

– Конечно, чем не рыба максун, жира в ней – дивно! Паря, не рыба – объеденье. Сказывают, такой рыбы нигде нет. Пошто ею не торговать?

– А как-де вы на Амуре чуть с голоду не пропали?

– Ну, это где не бывает. Это поди-ка и в Москве с голоду пропасть можно. А потом мы знакомых завели, так уж больше не голодали никогда. Они нам дозволяли из своих запасов брать. У меня знакомый есть, аж с самой Буреи, все звал к себе гостить и рассказывал. Он русские молитвы знает. Мало что у русских никогда не бывал.

– Что же он, крещеный? – спросил Невельской.

– Не знаю, крещеный ли Хунька? – обратился старик к жене, но та молчала, видно намереваясь держать язык за зубами.

Появилось вино, Пляскин и гости выпили по рюмке.

– А один раз зимовали мы в тайге, и была непогода, а Хунька мне стал рассказывать, что видал карту, на которой по-китайски все написано, и стал объяснять, что, мол, маньчжур обманывает Русь.

– Чем же?

– Да будто, видишь, границу признали по Становому хребту, а хребет идет и расходится надвое. По какой ветви – не сказано. Вот Хунька тот раз клялся, будто граница не так идет, не по тем горам, неверно нынче признана… Вот у нас в доме, жалко, бумаги нет, я бы нарисовал.

– Да вот бумага, – живо достал капитан тетрадь.

– Я, когда с экспедицией ходил, так видал карту, на Хунькину похожа.

Старик довольно толково нарисовал Становой хребет, идущий из Забайкалья к морю и разветвляющийся надвое.

Невельской сидел, вытянув шею. У него был такой вид, словно он сильно испугался. Глаза его перебегали с лица старика на тетрадь и обратно.

Внизу хлопнула дверь. Старик закрыл тетрадь, вскочил и сбежал по лестнице. Пришел сын его – мужик лет тридцати, недавно вернувшийся из дальней поездки.

– Наверх зайдешь, чего будут спрашивать – ни слова!

– Да я уж слыхал, они проводников на Амур ищут, – отозвался сын. – Слыхать, идет разговор. Туда собирают экспедицию.

– Молчи, дурак! – Старик сделал зверское лицо и показал кулак. – Ничего не знаешь! Был в Забайкалье – и все. Захочет Маркеша – пусть сказывает. Где он запропастился?

– Сейчас зайдет, – спокойно отвечал сын.

– Вот Маркешка приехал, – сказал старик, возвратившись к гостям. – Он уж тасканый, его давить хотели и протокол с его сымали, и он ничего не боится. Он из той же станицы, откуда моя Анна. Старший-то мой сынок, Иван, нынче туда гостить ездил, шурин помер, так делились, ему доля вышла. Вчерась вернулся, не ближняя дорога, да Маркешка увязался с ним. Будет вам кстати.

Анна Алексеевна спустилась вниз. Там слышались какие-то приглушенные голоса, –