Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

– Как сказать, Николай Николаевич, отец мой! – криво усмехнулся Кузнецов.

– Никто не мешает! Будут порты, флот, так поплывем всюду, – отвечал Николай Николаевич. – Но сначала надо плыть по Амуру, а плыть не на чем.

– Нужны пароходы, – заявил Невельской и переглянулся с губернатором.

– Обязательно нужны! Первый амурский пароход так и назовем именем кого-либо из почетных граждан в Иркутске, кто первый даст деньги.

Старик смотрел пристально и мутно. Всего капитала оставлять наследникам он не желал, да и так будет чего разделить. А надо, надо оставить по себе добрую славу в Сибири. Смолоду кайлил породу, крутил ворот, лямки на плечах носил, бывало и пьянствовал, и мужних жен срамил. Но вдруг обрушилась старость и немощь, и не нужны стали огромные капиталы. А Муравьев тут как тут. Пожертвовал Евфимий на больницу – Муравьев исхлопотал орден. Лестно, с орденом ходит Кузнецов. Теперь Муравьев еще намекает. «Конечно, придется дать на пароход. Помру – Занадворов, мой зятек, гроша никому не даст».

Старик достал красный платок, вытер глаза, подумавши, что, верно, будет у него еще один орден на старости, что его именем, старого-то разбойника, назовут больницу и приют и что, верно, тех же денег хватит на новое здание для института благородных девиц. И даже пароход пойдет по Амуру.

– А когда встанешь на Амуре? – спросил он Невельского, вскидывая лохматые брови.

– Вот это все от Николая Николаевича зависит, – невесело ответил капитан.

– От Петербурга, – сказал тот.

– Ты знаешь, Геннадий Иванович, я молодой был… Узна́ю, где открыли прииск и кобылка туда сбежалась – и я туда! И я беру что мне надо! Вот так и ты… Разумей! А сколько стоит пароход?

Невельской рассказал, во сколько обходятся речные суда в Лондоне.

Муравьев перебил его, сказал, что пароход построим сами, переоборудуется Шилкинская верфь, машину будет делать Петровский завод и поэтому станет она дороже английских.

– Зато будет своя.

– Два пуда золота даю для начала, – сказал Кузнецов, махнув рукой небрежно, как бы желая прекратить все эти разговоры.

– По рукам! – воскликнул Муравьев.

– По рукам!

Выпили шампанского за устройство пароходного сообщения на Амуре.

– А правда, что все старые генералы болеют из-за шампанского? – спросил Кузнецов у Муравьева.

– Как же! Трясутся, их под руки водят, это из них шампанское выходит!

– Я смолоду пил сивуху…

Кузнецову надоели разговоры про Амур. Он, как и всякий богатый человек, не любил, когда с него тянут деньги, хотя бы и на явно полезное дело. Он начал сплетничать, помянул Волконскую, что она поедо́м ест мужа и отселила его, чтобы не портил ей хорошего общества, не появлялся в гостиной в своей мужицкой рубахе, что он завел себе знакомых мужиков и сидит с ними на базаре и рассуждает. А жена со злости чуть не лопнет.

– Вот, брат Геннадий Иванович, каковы наши благородные красавицы! Смолоду они красавицы, а к старости – ведьмы!

– Это не так, Евфимий Андреевич, – резко сказал Невельской. – Мария Николаевна благороднейшая женщина, мы с вами не стоим ее мизинца.

– Толкуй, толкуй, я все это слыхал, – небрежно махнул рукой Кузнецов.

– Как вы можете так рассуждать, дорогой Евфимий Андреевич?! – Невельской ухватил миллионера за пуговицу. – Сибирь вечно бы прозябала, не будь в ней таких людей! Много бы вы сделали со своими приисками для Сибири! Вы сами приобретаете от них интересы! Да и как вообще можно говорить, – он с силой подергал пуговицу, – Мария Николаевна совершила беспримерный…

– Она дочь хочет за Молчанова выдать!

– Может быть! Но это не ее вина! Поймите весь ужас ее положения! Нет, ее нельзя винить! Со страха за дитя бог знает что сделаешь!

Муравьев посмеивался, но в разговор не вступал. Евфимий, видя, в какой раж и пыл вошел капитан, отшатнулся в кресле, а тот хватал его за пуговицы, потом тыкал пальцем в грудь и почти кричал, уверяя, что Мария Николаевна человек благородный, что она лишь соблюдает известные условия и могла бы всем пренебречь.

Евфимий крикнул людей, чтобы подавали еще шампанского.

– Ладно, твоя правда! Видно, ты в самом деле Амур займешь, эка ты меня, старика, прижал! – пошутил он, обнимая умолкшего и несколько растерявшегося Невельского.

– Из дворян ли он? – спросил потом Евфимий у губернатора.

– Дворянин!

– Столбовой?

– Как же! Почему же сомнение?

– Да хватает он ловко… Знает! Этак за ворот взял меня и тянет к себе… Пальцы, так и гляди, подымутся… Как я, бывало, – со вздохом молвил старик.

– Да что вы, Евфимий Андреевич, он в морском корпусе воспитан…

– Значит, кажется мне! Может, нарочно люди намекают?

– Ерунда… Все знают вас с самой хорошей стороны! Это вам мерещится… А насчет ухваток Невельского… так ведь они с матросами не церемонятся, знаете, моряки каковы! Привычка! Поверьте, он не нарочно!

На другой день Евфимий Андреевич прислал за капитаном тройку.

Войдя в огромный кабинет старика, Невельской увидел разложенную на большом, видимо, нарочно для этого внесенном столе целую коллекцию старинных русских и китайских карт.

– Давно надо было посоветоваться с купцами, Геннадий Иванович, – бубнил старик, входя рядом с гостем в комнату и показывая на разложенные листы.

– А можно взять их себе? Мне следовало бы тут разобраться во всем хорошенько и сделать сверку… Да ведь надо было бы узнать, в каком году какая начерчена… Можно ли все это сделать? Где вы добыли все это богатство?

– Бери! Можешь все забрать! Я отвечаю.

«Трудно сказать, чьи сведения полезнее – Пляскина или Кузнецова…» То, что услыхал Невельской в маленьком домике у Михаила Васильевича – о разветвлении хребта надвое, – сегодня подтверждалось. Действительно, от Станового хребта к югу шел другой хребет.

В этот день Кузнецов повез Невельского к другому сибирскому миллионеру – к Баснину.

– Дочка у него – облепиха, за ней миллион приданого! Женись! Будешь наш, сибиряк! Мы тебя на руках станем носить, разбогатеешь. Когда-нибудь тебя своей головой выберем.

В особняке Басниных зимний сад, померанцы со зреющими плодами, масса цветов.

Здесь собрались иркутские миллионеры, те самые бритые купцы во фраках, про которых капитан читал еще в Петербурге. Вышла Аделаида – прехорошенькая девица, про которую Геннадий Иванович уже знал, что она одной из первых закончила Иркутский девичий