Род человеческий - Робер Антельм

– Не оборачивайтесь, мать-твою-растак! – это кричит толстяк с кухни, который отвечает за повозку.

Идем еще быстрее.

– Los! Los! – кричит повар на тех, кто толкает повозку.

«Небольшими группами». Часа через три никого не останется. Главное – не медлить. Те, кто сейчас ее тянет, точно там будут. Пришла их очередь. Los! Los! Они тянут, упираются. Идем еще быстрее, почти бежим.

Сзади, все происходит сзади. Фриц сказал одному товарищу: «Du, zurück!» Тот продолжает идти, не хочет идти назад. «Zurück!» – цедит сквозь зубы Фриц. Товарищ покраснел. «Zurück! Los!» Товарищ пытается спорить: Фриц не эсэсовец, у него есть имя. «Zurück!» На лице Фрица не дрогнул ни один мускул. Ни тени злобы, он убивает нас, вот и всё.

Пауза. На повозку назначают следующую группу. Те, кто ее оставляют, со страхом переглядываются. Но их не удерживают, не отводят в сторону. Они сразу теряются в колонне. В этот раз не убьют. Жильбер догоняет нас. На нем лица нет.

– Я был первым; это Фриц хотел меня пристрелить, еле выкрутился…

Он говорит быстро и отрывисто.

– Они меня запомнили, не смотрите на меня, когда говорите со мной.

Он идет в голову колонны. По-прежнему стоит туман. Поднимаемся, становится прохладнее. Они не расстреляли эту команду с повозки. Теперь колонна идет в следующем порядке – русские, поляки, итальянцы, французы. Мы идем довольно длительное время, когда блокфюрер СС, находившийся в голове колонны, переходит ближе к середине. Он встает на обочине, широко расставив ноги, и наблюдает, как идет колонна. Всматривается в идущих. Мимо идут итальянцы. Он высматривает жертву.

– Du, komme hier![63]

Он указывает на старого итальянца с огромными фурункулами на спине. Старик выходит из колонны, лицо измождённо, глаза бегают. Он встает у обочины перед блокфюрером. Мы смотрим на него; ему осталось прожить пять минут на этой обочине. Идем мимо. Ничего не сделаешь. Мы еле передвигаем ноги, большинство не может даже побежать.

Эсэсовец вызывает следующего:

– Du, komme hier!

Опять итальянец, студент из Болоньи. Мы знакомы. Я смотрю на него. Лицо порозовело. Я всматриваюсь внимательнее, у меня до сих пор в глазах этот розовый цвет. Он тоже встает на обочине, тоже не знает, куда деть свои руки; у него сконфуженный вид. Проходим мимо; его никто не держит, на руках нет наручников, он стоит один на обочине дороги, перед канавой; стоит как вкопанный. Он ждет Фрица, отдаст себя в руки Фрица. Все идут мимо. «Охота» продолжается. Теперь идут французы. Мы выпрямляем спины, чтобы не выглядеть слишком уставшими. Я снял очки, чтобы у них не было лишнего опознавательного знака. Все стараются идти поближе к правой стороне колонны, подальше от эсэсовца, чтобы раствориться в толпе. Мы торопимся, не поднимаем глаз, прячемся за чьи-то более широкие спины. Главное – не встретиться с ним глазами.

Увлажнение способности суждения – вот что вызывает желание убить. Следует быть тусклым, блеклым, гладким, заранее помертвевшим. Глаза – лишний опознавательный знак, мы носим свои глаза с опаской.

Эсэсовец снова перешел к итальянцам.

Еще один.

Выходит из колонны и встает на обочине.

Проходит несколько секунд.

Очередь. Все время одно и то же: сначала врассыпную, как будто опрокинулась какая-то таратайка, а потом несколько одиночных. Страшное звучание. Оно отдается сначала в спине, затем толкает нас вперед. И тишина леса. Это звуки не охоты, не войны; так звучит ужас одиночества, ночной, дьявольский испуг. Последний выстрел – в еще мерцающий глаз.

В хранящей молчание колонне, продвигающейся равномерным шагом вперед, нарастает страх. Никто не оборачивается, все происходит за нашими спинами. Идем и идем. Никаких мыслей. Ждем. Они могут расстрелять вот так еще человек пятьдесят, могут и всех, но пока кто-то уцелел, колонна живет, идет, спины горбятся. Ничего другого не остается. Когда останется человек двадцать, они все равно будут ждать, идти вперед до тех пор, пока эсэсовцы не избавятся от этой необходимости – сопровождать колонну заключенных. Можно подумать, что мы с ними заодно. При отправке нас было чуть больше четырех сотен. К концу наверняка останутся только капо, да еще поляки. Мы видели смерть итальянца. Он стал розовым, когда эсэсовец сказал ему: «Du, komme hier!» Наверное, он огляделся, прежде чем порозоветь, но эсэсовец указал именно на него; когда он понял это, сразу порозовел. Эсэсовец выискивал человека, любого, чтобы умертвить его, и вот «нашел». Когда же он его нашел, то на этом и успокоился, не задаваясь вопросом: почему этот, а не кто-то другой? Сам итальянец, когда он понял, что речь идет о нем, смирился с этой случайностью, не стал задаваться вопросом: почему я, а не кто-то другой? Наверное, тот, кто шел рядом, почувствовал, что у него наполовину оголилось тело.

Мы молчим и пытаемся быть наготове. Каждый боится за себя; но, наверное, никто из нас никогда прежде не чувствовал себя до такой степени сплоченным с другими, до такой степени заменимым любым из всех. Стараемся подготовиться. Это значит твердим: «Маленькими группами» – и представляем себя перед дулом автомата. Каждый готов умереть; да, наверное, мы все готовы к тому, что на нас падет случайный выбор, что нас обрекут на смерть. Нет, если бы такое произошло со мной, я все равно бы удивился, порозовел бы, как итальянец.

Дорога идет в гору. На откосах белеет нерастаявший снег. Снова останавливаемся. Теперь моя очередь идти к повозке. Трогаемся. Я толкаю сзади. Рядом со мной А., нормандец, я его немного знаю. У верзилы-повара в руке огромная палка. Он орет, чтобы мы сильнее толкали, а главное, чтобы не смешиваться с нами, чтобы отличаться от нас.

– Не оборачиваться, вперед, вперед!

Подъем крут. Впереди несколько товарищей тянут повозку за оглобли, примотанные к их плечам цепями. Мы задыхаемся, еле движемся.

– Вперед, вперед! – орет повар.

Сзади мы толкаем ее изо всех сил руками, теснясь, мешаем друг другу. За нами никого, только капо и эсэсовцы. Здесь все решается. Мы на пределе. За нами пустота, она сковывает наши спины. Ты толкаем, уткнувшись носом в повозку.

Рядом со мной А., нормандец, он плачет.

– Сейчас моя очередь.

– Все там будем, коли так, – говорит ему товарищ с другого края. – Не ты один. Так что подожди.

А. плачет и снова за свое:

– Сейчас моя очередь, этот испанец меня запомнил, пнул тогда меня, обозвал притворщиком.

– Ну и что?

А. остановился, закачался, потерял место у повозки, немного отстал, но пытается сунуть руку обратно. Он не хочет, чтобы его увидели с опущенными руками.