Род человеческий - Робер Антельм

увидит, что тот запустил туда руку. Он точно там будет, когда рука товарища будет внутри мешка. Кто-нибудь да попадется, это точно. На его месте мог бы быть я, но это не я. Я забрасываю в рот щепотку крахмала, это вязкая, плотная, клейкая и сладковатая масса с привкусом свеклы, не прожуешь. Пара-тройка щепоток, больше не съешь, противно.

На улице мы с Полем и Франсисом разожгли небольшой костерок, поставив на камни котелок с водой и крахмалом. Вокруг нас такие же группы по три-четыре человека: все варят крахмал. Кто-то раздобыл картошки и запекает ее в золе. От дыма у нас почернели лица и слезятся глаза; склонившись почти к самой земле, мы пытаемся посильнее раздуть огонь. Крахмал закипает, начинает коричневеть, когда он поднимается, снимаем с огня, даем отстояться, получается что-то вроде сахарного сиропа, те, у кого есть бутылки, наливают его про запас. Все едят вареный крахмал. Он воняет, от поноса не будет спасения.

Застукали! Набегают капо, затаптывают наши костерки. Возвращаемся в ангар с крахмалом и котелком.

Я переел этого крахмала. Мне плохо. Не могу его видеть, но все равно ем, правда помаленьку и только вареный.

Кое-кто раздобыл картошки. Похоже, ее навалом на первом этаже завода. Я отправляюсь туда. Для этого проделываю тот же путь, но только до лестницы. Потом поворачиваю налево, прохожу по чердачному помещению, выхожу на другую лестницу, спускаюсь. Здесь темно. Продвигаясь на ощупь, выхожу; еще один коридор, в стенах проделаны отверстия на высоте пояса; отверстия выходят во двор завода, там расхаживают часовые; я проползаю по полу и добираюсь до какой-то двери. Толкнул, вошел, кругом темно, продвигаюсь на ощупь, как слепой, ничего не вижу, ничего не ощущаю. Я продолжаю идти и через какое-то время натыкаюсь на мешки. Ощупываю, нахожу дыру, засовываю руку: нащупываю пальцами маленькие и твердые кругляши, беру самые крупные и кидаю в свой мешок. Вдруг слышу какой-то шум; если бы это был часовой, то он зажег бы фонарик. Замерев, слышу, как кто-то подходит, прямо ко мне; протянутая рука ощупывает мешок. При этом ни слова. Я смываюсь.

Я нашел Франсиса, он сидит перед костром, который снова разожгли товарищи. Тяжесть мешка наполняет умиротворением. Не надо будет смотреть, как другие варят картошку; не надо будет смотреть на них такими глазами, за которые тебе самому стыдно. Не надо будет смотреть на это пламя, бьющееся между двух камней, просто так, впустую; не надо будет раздувать, переглядываясь друг с другом, остывающие угли, просто так, впустую. У нас тоже есть что «сварить».

– Antreten!

Выходят капо. Уходим, пряча картошку в одеяла. Они снова затаптывают костры. Два камня так и лежат, между ними дымятся деревяшки. От дыма глаза наши покраснели, лица почернели, но мы так и не смогли поесть.

Говорят, что нас снова будут убивать. Русский переводчик сказал, что это точно: нечем кормить. Союзники в тридцати километрах, эсэсовцы не знают, что с нами делать. Однако на ближайшей ферме для нас варят морковь; каждый получит по пол-литра горячей воды с кусочками моркови. Возле фермы виднеется бурт с морковкой. Сразу бросаемся туда, разрываем землю руками, берем по несколько штук, морковь грязная, немного протираем и начинаем грызть.

Выпив морковной похлебки, мы снова пошли. Тепло. По-прежнему идем на юг. Картошка в мешке, хоть что-то есть. Когда проходим через деревню, мешок разрывается, картошка летит на землю. Я не хочу нагибаться, чтобы собраться ее. Надо поберечь силы. Кровь приливает к голове, когда прихожу в себя, вижу, что у меня осталось штук пять или шесть. Л. идет впереди, у него сильные боли от геморроя, два товарища помогают ему идти. Когда мы были на заводе, кровь шла беспрестанно. Он совсем выбился из сил и сказал нам, что точно не дойдет.

На пересечении дорог читаем указатели: «Галле», «Лейпциг». Нам уже неинтересно, куда нас ведут. Ландшафты, которые мы пересекаем, не ложатся на географическую карту Германии. Дороги то поднимаются, то спускаются, поворот за поворотом, мы идем по ним под нависающим над нами солнцем. Колонну не гнетет так сильно, как это было в Гарце. У нас не стало больше оснований для надежды, просто мы очень измучились. Нас изводит эта нарождающаяся весна; тело слишком ослабло, чтобы вынести этот праздник жизни. Поля сохнут под золотистым светом солнца, на обочине полно белой пыли. Вот пленные дробят камни для строительства укрытий. Лица в поту, сожжены солнцем. Колонна проходит мимо. Среди них один француз. Французов мы видели и в небольшом городишке, через который проходили некоторое время спустя; они шатались по улице руки в брюки. Видно, мы враги пострашнее, чем те, что дробят камень, а они страшнее тех, что ходят по городу руки в брюки.

* * *

Вечер. Я привязан цепью к дышлу повозки. Нас обгоняют замаскированные ветками механизированные колонны, санитарные машины. Отчетливо слышно канонаду. Фронт где-то рядом.

Я уже давно тяну повозку; с другой стороны от меня дышло тянет другой. Нам не приладиться друг к другу; повозка часто уходит влево, когда мимо идет грузовик, он может ее задеть, тогда повозка катится в канаву; капо орут. Цепь натерла плечо; время от времени я отвожу ее другой рукой и перевожу дух. На порогах домов стоят гражданские, они смотрят, как войска бегут с фронта; нас тоже разглядывают. Из-за того, что в это беспорядочное бегство втянуты и мы, пока еще живые враги, соприкасающиеся в пробках на дорогах с ранеными, образ, которые принимает в их головах поражение, не просто жалок. Этот образ мог бы быть отвратительным и гротескным, но мы в него не умещаемся, мы лишние. С начала беспорядочного бегства лица этих людей застыли в какой-то окончательной финальной маске. Они провожали свои отступающие войска вполне определенным взглядом, а когда вслед за ними появились мы, они были так подавлены, так раздавлены своей жалкой участью, что у них просто не хватило сил переменить этот взгляд, приноровиться к нашему виду. Разве что знак пробуждения, мимолетное ожесточение мелькнуло на лицах самых стойких из них. Но в большинстве своем глаза эти полны отчаяния; проходя мимо, мы вбираем в себя эту безнадежность, эту бесконечную жалость, вызванную видом тех из них, что идут впереди нас, жалость, которую встретят на своем пути те, кто идет вслед за нами.

Слева за нашими спинами небо время от времени озаряется красным. Все сильнее становится чувство, что в этом всеобщем бегстве мы вообще перестали что-то значить, что цепи на плечах не связывают нас ни с отступающими,