Матабар X - Кирилл Сергеевич Клеванский

в каком случае стране вдруг резко становятся необходимы образованные женщины, способные справляться с высокопрофессиональной мужской работой? Да еще и женщины-медики. Причем в таком, я бы сказал, курьезном количестве.

Ардан промолчал.

Он давно уже понял, к чему клонит кот. Если вдруг сотни тысяч, если не миллионы (если верить газетам) мужчин заберут на фронт, то кто-то должен будет встать к станкам, сесть за конторские столы, повести поезда. И, тем более, в случае если вся эта фортификационная громада вдруг действительно вспыхнет, тогда стране потребуется очень, очень много медиков.

Ардан хотел было что-то сказать, повернулся к коту — но парапет был уже пуст. Тополь исчез так же бесшумно, как появился, не оставив после себя ничего, кроме легкого холодка в ночном воздухе и очередных неприятных размышлений.

И, разумеется, письма от Анастасии.

Арди постоял еще немного, затем встряхнул головой, отгоняя непрошеные размышления, и вернулся обратно. Комната встретила его теплым полумраком и тишиной.

На этот раз, в отличие от прошлого приезда, Арду не стали выделять отдельную комнату в гостевом крыле. Тогда они с Тесс еще не были женаты, и приличия требовали держать жениха подальше от невесты. Теперь же они являлись законными мужем и женой, так что Ардан обитал в комнате Тесс. В той самой, где она выросла.

С виду она выглядела примерно так, как Арди и представлял бы себе жилище юной аристократки, какой ее обставили лет десять назад и какой она, в сущности, осталась. Светлые обои в мелкий цветочек, резной туалетный столик с потускневшим зеркалом, узкий книжный шкаф, кружевные занавески на невзрачном, глубоко утопленном окне.

Но повсюду, куда ни посмотри, проступали штрихи самой хозяйки. На стенах висели старые афиши джазовых концертов, бережно сохраненные с давних лет. В углу отдыхал внушительный граммофон с огромным медным раструбом, а рядом громоздилась высокая стопка пластинок. На полке, между девичьими безделушками, поблескивала медью старая труба, а у окна притулился потертый нотный пюпитр.

А еще, разумеется, пианино, которое Ардан все старался не задеть.

Жара в Шамтуре стояла почти такая же, как на побережье Лазурного Моря, и Ардан некоторое время развлекал себя размышлениями о том, почему так сложилось. Но скорее всего все объяснялось самой застройкой. Сверхплотная, тесная, сложенная из бесконечного кирпича, она за день впитывала жар летнего солнца, а ночью медленно отдавала его обратно, превращая узкие улицы и каменные дома в подобие остывающей печи.

Так что именно поэтому сейчас, когда Тесс спала на кровати, ее вместо одеяла укрывала лишь тонкая шелковая простыня.

Ардан подошел ближе и замер, глядя на жену.

Лунный свет, просеянный сквозь кружево занавесок, скатывался по ней мягкими серебристыми полосами и медленно скользил по ее гладкой и теплой коже, отливавшей в этом призрачном сиянии перламутром. В комнате было тихо, так тихо, что Арди слышал ее дыхание. Ровное и глубокое, чуть слышно срывающееся в самом конце каждого выдоха в такой забавный, сонный полувздох. Тонкая простыня обрисовывала изящные линии ее миниатюрного тела, поднимаясь и опадая в такт этому дыханию, а шелк нежно поблескивал, переливаясь при каждом ее движении.

Рыжие волосы огненным веером разметались по подушке, и в неподвижном теплом воздухе спальни Ардан различал их запах. Едва уловимый аромат лавандового мыла, нагретой солнцем кожи и, разумеется, весенних цветов.

Несколько прядей упали ей на лицо и чуть подрагивали от дыхания, щекоча щеку. Во сне Тесс казалась настолько беззащитной и невыразимо красивой, что у Арда чуть защемило в груди от нежности и от того тихого, домашнего счастья, к которому он все никак не мог привыкнуть. Даже спустя полтора года совместной жизни.

Он осторожно присел на край кровати, стараясь не потревожить ее, но матрас все же предательски качнулся, скрипнув пружинами.

Тесс пошевелилась, нахмурилась во сне, а потом приоткрыла один глаз.

— Арди? — пробормотала она, едва ворочая языком. — Что случилось? Который час?

— Еще ночь, — тихо ответил он, убирая прядь волос с ее лица. — Спи. Мне просто не уснуть. Душно. Пройдусь немного по саду, подышу.

— М-м, — Тесс зажмурилась и потерлась щекой о подушку. — Только недолго. И не лезь ни в какие истории.

— Какие истории посреди ночи в саду твоих родителей, — улыбнулся Ардан.

— С тобой? Любые, — сонно возразила Тесс.

Она приподнялась на локте, чмокнула его в щеку, а потом перевернулась на другой бок, натянула шелковую простыню повыше и почти сразу снова провалилась в сон. Арди еще с минуту смотрел на нее, а потом тихо поднялся. На этот раз матрас над ним, все же, сжалился.

Он натянул брюки и легкую рубашку, тихо прикрыл за собой дверь и вышел в коридор.

И только там, в полумраке, он вдруг с легким удивлением осознал, что у него в руке зажат посох, а на поясе качается гримуар.

Арди невольно усмехнулся.

«— Где, чтобы тебя Ангелы драли, твой сраный посох? Что это за, срань Светлоликого, маг такой, который без посоха ходит?»

Забавно, что хватило всего двух с половиной лет, чтобы окрик лейтенанта Корносского заиграл совсем другими красками. Ардан не просто не забывал брать с собой посох, но и обзавелся привычкой всех военных магов. И теперь даже в поместье генерал-губернатора Шамтура не расставался со своим верным другом. Другом, все так же требующим ремонта. Особенно после событий в Дельпасе.

— Извини, — улыбнулся юноша, поглядывая на трещину, змеящуюся вдоль древка. — Когда вернемся, я куплю для тебя на Неспящей улице лучшую смолу, какую только найду.

Ардан зашагал по коридору, тускло освещенному редкими настенными лампами. Ковровая дорожка под ногами глушила шаги, но местами, где она обрывалась, старые половицы отзывались едва слышным скрипом.

В коридоре пахло как и в любых старых, обжитых домах, — натертым воском и сухим деревом, остывающим ламповым маслом, и слабым дымком из давно протопленных каминов. Где-то в глубине дома мерно тикали напольные часы.

Поместье Орман и изнутри держало ту же суровую марку, что и снаружи. Здесь не встретишь ни мраморных лестниц, ни золоченой лепнины, ни тяжелых хрустальных люстр, какими щеголяли особняки столичной аристократии и дорогущие небоскребы Нового Города. Рейш Орман действительно не любил излишней роскоши и, тем более, не терпел ее в своем доме.

Стены покрывали простые деревянные панели, но весьма ухоженные и гладкие на ощупь; на полу лежали добротные, пусть и скромные ковровые дорожки; а из украшений попадались разве что старые военные гравюры и, едва различимые в полумраке, семейные портреты в незатейливых