Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

Очень.

И главное, Евгений Васильевич трубку положил, потер грудь и проворчал.

— Всех вас учить надо… а главное, на кой это вот все надо было? Жили себе тихо, горя не знали… нет же… большего захотелось. Имени, признания… чтоб вас.

И сожаление в голосе его было очень даже искренним.

Я и сам сочувствием проникся.

Почти.

— И эти ещё… бумаги. Чтоб… как он тут справлялся-то? — Евгений Васильевич поднял папку. — Туда отчет, сюда отчет… заявки, заказы… да чтоб вас!

Папка упала на стол с громким неприятным звуком, раскрылась и белые листы разлетелись.

— Устал я… — проворчал он и, присев, наклонился, чтобы поднять лист. — Как же я устал…

Посочувствовать почему-то не вышло.

Евдокия Путятична села между нашими с Метелькой постелями, на маленький стульчик. Взяла меня за руку, потом Метельку.

— Сейчас станет легче. Рассказывайте.

— Мы не ели пирожков, — сказал Метелька.

— Знаю. Но получилось весьма правдоподобно. Елизар молодец, тонко сработал. А пирожки — дело такое. Каждую неделю кто-то ими травится. Особенно с творогом опасны. Часто кислый пихают, запаха нет, вкус легко перебить, вот и… а творогом отравиться можно сильнее, чем мясом.

Уф. Бурление в животе улеглось.

— Евдокия Путятична…

— Погоди, Савелий. Прежде, чем ты начнешь врать, послушай. Во-первых, вчера я ощутила твою тень.

— Вы…

— Видеть не вижу, но чувствую неплохо. Еремей научил… и так-то потом… в тюрьме их много. Там вовсе сбиваются в стаи, ищут… — она зябко передернула плечами. — А твоя куда крупней и опаснее тех. Вот дар на неё и отзывается. Сам собой.

Буду знать.

— А во-вторых… эта тень ведь не за мной следила, верно?

Не только за нею.

— Здесь всё очень странно.

Она себе даже не представляет, насколько. И я решился задать вопрос.

— А вы давно Евгения Васильевича знаете?

— Давно. Он когда-то учил меня, ещё девочкой. Отец нанимал учителей, это уже после меня определили в женскую гимназию. Только… — Евдокия Путятична убрала руку. — Савелий, надеюсь, ты не сочтешь меня сумасшедшей, если я скажу, что этот Евгений Васильевич — на самом деле не Евгений Васильевич.

Она потерла лоб и наморщилась.

— Аккуратней, — я переглянулся с Метелькой. — И да, вы не сумасшедшая. Вы… в общем, не знаю, кто он, но он менталист. А потому лучше не вспоминать… в общем… не стоит усердствовать… на всякий случай. А то ведь, знаете, что может быть… ну… потом мозги поплывут.

— Значит, я права, — Евдокия Путятична не выглядела удивленной, она и вздохнула с облегчением. — Не стоит беспокоиться. Закладку он при всем желании поставить не сумеет.

— Уверены?

— Исповедники не только душу выворачивают, но и разум перекраивают так, что… — она коснулась виска и чуть поморщилось. — Любое иное воздействие более-менее серьезное сразу отзовется. Это как… как если рану потревожить. А такие раны не зарастают.

— Но…

Я как-то и растерялся.

Он ведь воздействовал.

— Слабое — да, здесь возможно, но и продержится оно недолго, — пояснила Евдокия Путятична. — Когда я получила приглашение от Евгения Васильевича, я несколько растерялась. Он предлагал переезд. Новая школа. И какая! В Петербурге! Да, это… это возможность. И странность, поскольку несмотря на все награды с точки зрения многих я останусь человеком… ненадёжным. Таких не подпускают к детям. Вернее, к детям из хороших семей. И мы оба это понимали, потому прежде неудобную тему обходили стороной. Он мог посоветовать в письмах какие-то книги, статьи. Проконсультировать. Рекомендовать кого-то на службу, но вот чтобы так… а тут сразу и такие перемены. Следом же пришла просьба от нашего общего знакомого… и как-то вот… он просил принять это предложение. Я не являюсь сотрудником жандармерии, Савелий, но…

— Вынуждены помогать им.

— Уже не уверена, что это вынужденное, — её улыбка была печальна. — Не подумайте, я умею быть благодарной. И я благодарна, что не оказалась на каторге, не… не важно. Я о многом думала. Многое увидела такого, о чем прежде и не догадывалась. Повзрослела, хотелось бы верить… наивности точно поутратила. Так что мне сразу было ясно, что этот перевод, все… не про учебу и учеников. Хотя тоже… Евгений Васильевич, пусть и писал мне, даже когда суд шел, но он принципиально не касался вопросов политики. И я знаю, что действия революционеров не одобрял. Совсем не одобрял. Даже листовки. Он полагал, что действовать нужно через просвещение. Воспитать новую элиту, привив ей мысли о не только о правах, но и обязанностях. О социальном доле перед теми, кто слабее и… да, это может звучать наивно, но он был идеалистом.

Все мы когда-то были идеалистами.

— И я знаю, что за годы своим идеям не изменил. Более того… его ученики действительно… они строили и открывали школы, лечебницы… пусть частные, небольшие… и когда-то мне казалось это каплей в море, но когда капель много, то и цвет моря может измениться.

Она выдохнула.

— Я приехала. Я бы ему не отказала, даже не будь просьбы жандармерии. Когда я встретила Евгения Васильевича, то удивилась… сперва. Он был другим. Но люди меняются. Мы ведь столько лет не виделись! И я пыталась говорить себе, что это нормально. Что я тоже другая.

— Но?

— Знаете, бывает такое, когда смотришь спектакль и остро ощущаешь, что что-то не так. Что этот вот человек на сцене, не герой, а кто-то, кто пытается притвориться им… и костюм героя, и зовут его все именем героя, а ты видишь, что это — не он.

И значит, был где-то настоящий Евгений Васильевич.

Где?

И что с ним стало?

— Я убедила себя, что мне кажется. Кроме того, у меня и прежде случалось такое вот чувство… неуверенности. Сомнений. Ненастоящести мира. После встречи с Исповедником это бывает. Часть воспоминаний теряется, часть меняется, становится словно бы чужими, и перестаешь верить другим. И себе тоже. А Евгений Васильевич со мной разговаривал. Вспоминал что-то из нашего прошлого, какие-то моменты… и другому человеку было неоткуда узнать…

Если только этот другой человек не готовился. Тогда он вполне мог бы узнать от самого Евгения Васильевича.

— Он был так внимателен ко мне. Много расспрашивал о жизни, о работе… он знал, что я имею дело с жандармерией, но при этом не считал меня предателем. И не презирал.

А просто пользовался рычагами воздействия.