Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

отношении беда многих европейских интеллектуалов в том, что сейчас, когда долгожданная европейская федерация становится явной политической возможностью, новые группировки мировых держав делают слишком легким применение их прежнего национализма к большей структуре и формирование столь же узкого и шовинистического европейского национализма, каким раньше был германский, итальянский или французский. (И это верно по отношению к лучшим из них, ибо остальные демонстрируют явную тенденцию использовать лозунг Единой Европы для того, чтобы претендовать на лидерство своих наций в Европе). Мы наблюдаем в Европе сегодня своего рода повторение американского изоляционизма; европеизм часто является признаком изоляционистского и высокомерного настроя, а не подлинного понимания политической ситуации (одним из европейцев, очевидно свободных от этой новой версии национализма, является немецкий философ Карл Ясперс; см. его статью в Commentary, November, 1948)[168]. Их собственный новый национализм больше всего затрудняет для европейцев понимание того факта, что произошел крах американского изоляционизма, а также всю полноту последствий этого. Если они признают этот факт, то неверно интерпретируют его как начало американского империализма и не смогут понять, что за экспортом американских денег в рамках плана Маршалла последовала всеохватывающая система союзов, Североатлантический договор, а не экспорт американской власти и инструментов насилия. С другой стороны, те, кто готов признать неимпериалистические намерения Америки, будут, вероятно, ожидать от нее отказа от изоляционизма ради Европы и склонны включать ее как некое расширение в новый европейский национализм. Но как только американский изоляционизм остался в прошлом, географическое положение Соединенных Штатов между Атлантическим и Тихим океанами, состав их населения (среди их граждан есть представители всех народов, живущих на земле) и особый характер их республиканских институтов – все это стало благоприятствовать гораздо более широкому пониманию мировой политики.

Из двух европейских подозрений – что американские антисталинисты просто являются более утонченными и менее могущественными защитниками статус-кво и что они могут быть всего лишь идеологической «надстройкой» для национальных интересов их страны во внешней политике – одно кажется настолько же хорошо обоснованным, насколько другое – неоправданным. Бесконечное обсуждение антисталинистами спорного вопроса о том, является ли Советская Россия социалистической страной несколько затемнило тот факт, что антисталинисты, как и остальные американцы, являются глубокими и искренними противниками любой власти, которая функционирует при помощи концентрационных лагерей и тайной полиции и которая стремится к тотальному господству в обществе и тотальному унижению человека. Противостояние этому не имеет ничего общего с мнимым вечным конфликтом российских и американских интересов; напротив, американские интеллектуалы, в отличие от европейских, находятся в блаженном неведении о таких соображениях. Простая причина этого в том, что они знают Америку лучше, чем профессора истории в XIX и XX вв. и другие пророки, которые больше не понимали основ и потребностей этой республики; которые слепо применяли правила, касающиеся последней империалистической стадии европейских национальных государств к политическому образованию, опирающемуся на совершенно различные условия.

Верно, что американский антисталинизм прочно коренится в приверженности американской форме правления или, пользуясь европейской терминологией, в утверждении статус-кво. И нет ничего предосудительного в этой приверженности, за исключением нежелания антисталинистов, в силу их прошлого, признать это и их неспособности выработать собственную политическую философию. Американская республика есть единственное политическое образование, основанное на великих революциях XVIII в., которое выдержало 150 лет индустриализации и капиталистического развития, смогло справиться с подъемом буржуазии и, несмотря на сильные и уродливые расовые предрассудки в обществе, устояло перед всеми соблазнами играть в игру националистической и империалистической политики.

Европейцам очень трудно понять, что это принятие политического статус-кво не является ни конформизмом, ни предательством более ранних радикальных убеждений; ибо то, что не только терпимо или является меньшим злом, но также определенно полно продуктивных и существующих политических возможностей в Америке, нетерпимо и совершенно не подлежит обсуждению в Европе. Сказать европейцам что даже их статус-кво намного лучше, чем то, что они, вероятно, получили бы в случае большевистской революции, несомненно, означает сказать им правду, но это бессмысленная правда, поскольку все знают, что, если не произойдет чуда, статус-кво в некоторых европейских странах сохранить невозможно. Быть на стороне статус-кво там может означать защиту эксплуатации, которая часто не имеет самого элементарного экономического смысла, согласие с чудовищными несправедливостями, принятие бедности и откровенной нищеты для большинства населения. Последовательно цепляться за антисталинизм как единственный политический критерий может означать отрицание борьбы за более высокую заработную плату, лучшее питание, профсоюзы и в общем и целом поддержку довольно возмутительного поведения значительной части привилегированных классов Европы. Только из полного невежества американские антисталинисты рассматривают европейские коммунистические партии как всего лишь группы советских агентов. Коммунистические партии по-прежнему являются массовыми движениями или потенциально массовыми движениями на большей части мира. Их состав имеет мало общего с составом американской компартии.

Но это различие в объективной роли коммунистических партий никоим образом не является единственной причиной неправильного понимания. Действительно, американские антисталинисты ответят на европейское обвинение в том, что они конформисты, подозрением в том, что признаваемые европейскими интеллектуалами угрызения совести по поводу оторванности от масс обусловлены сентиментальной слабостью: подозрение, легко объяснимое американским невежеством относительно реально существующих отношений между интеллектуалами и рабочими в Европе, с одной стороны, и их собственной изоляцией от всех решающих политических сил в нашей стране – с другой. Однако за этими банальными непониманиями кроются более серьезные и труднее находимые источники непонимания, касающиеся структурных различий между Америкой и европейскими странами и различных ролей интеллигенции в них. В некоторых отношениях не Россия, чья политика «железного занавеса» становилась все более жестокой обратно пропорционально ее эффективности, а Америка, со всей ее готовностью быть понятой, является наименее известной страной в сегодняшней Европе.

С европейской точки зрения главная трудность в понимании нашей страны заключается в особых взаимосвязях ее социальных и политических сил, общества и государства. Приезжий из Европы просто не может понять политических реалий Соединенных Штатов, поскольку они очень хорошо скрыты за поверхностью общества, в котором реклама и связи с общественностью умножают все социальные факторы, как зеркало умножает свет, так что яркий фасад предстает ошеломляющей реальностью. Он не может представить себе, что мистер Джонс, который в социальном плане явно является величайшим конформистом в мире и вряд ли даже когда-нибудь говорит о политике, тем не менее в политическом плане является самым независимым созданием с глубоким чувством гражданской ответственности. Для этого приезжего немыслимо, что необычайно сложная система социальных взаимосвязей – установленная куда более гетерогенными группами, чем можно обнаружить в классовой системе, – скрывается за поверхностью, состоящей из наихудших элементов культуры массового общества. Так или иначе обученный марксистскими теориями считать общество осязаемой реальностью, из которой следует выводить действия политических сил, приезжий никогда не был готов к такому