Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Решение оставить эту территорию полностью позади и полностью отвергнуть те законы, которые она навязывает нашим действиям, дается непросто. Оно возникает из постижения того, что нечто, случившееся с нами в прошлом, было не просто плохим, или несправедливым, или жестоким, а чем-то таким, чему ни при каких обстоятельствах нельзя позволить случиться снова. Так не было, пока нацистский режим держался в некоторых рамках и пока еврей мог строить свое поведение в соответствии с правилами, применимыми при условиях обычной и понятной враждебности между двумя народами. В то время по-прежнему была фактическая основа, на которую можно было полагаться, не становясь при этом бесчеловечными. Можно было защищать себя как еврея, подвергшись нападению в качестве еврея. Национальные представления и членство в нациях по-прежнему имели смысл; они по-прежнему были элементами реальности, в которой можно было жить и действовать. В контексте такого мира, мира все еще цельного, несмотря на всю содержащуюся в нем враждебность, остается возможность коммуникации между народами и индивидами. Мы избавлены от той слепой и вечной ненависти, что неизбежно охватывает нас, если мы принимаем последствия тех фактов, что создали нацисты.

Но фабрикация трупов выходит за рамки враждебности и не может быть осознана в политических категориях. В Освенциме фактическая территория открыла пропасть, в которую затягивает каждого, кто пытается после этого факта стоять на этой территории. Здесь реальность политиков Realpolitik, в чьи сети всегда и неизбежно попадает большинство народов, стала чудовищем, которое может только побуждать нас продолжать уничтожение так же, как нацисты продолжали производить трупы в Освенциме.

Если фактическая территория стала пропастью, то пространство, занимаемое тем, кто отступает от ее края, является, так сказать, пустым пространством, где нет более наций и народов, а есть лишь отдельные люди, для которых сейчас не слишком важно, что большинство народов или даже большинство их собственного народа думает в любой данный момент. Чтобы эти люди, которые есть сегодня во всех народах и нациях мира, смогли достичь взаимопонимания, крайне важно, чтобы они научились лихорадочно не цепляться каждый за свое национальное прошлое, которое ничего и никак не объясняет, ибо Освенцим с точки зрения истории Германии может быть не более объяснен, чем с точки зрения истории евреев, и чтобы они не забывали, что они лишь случайно выжившие при потопе, который в той или иной форме может снова обрушиться на нас в любой момент, и что они поэтому могут уподобиться Ною в его ковчеге, и наконец, что они не должны поддаваться отчаянию или презрению к человечеству, а быть благодарными за то, что немало Ноев плавает сейчас в мировых морях, пытаясь сблизить свои ковчеги.

Как Вы сказали в Женеве: «Мы живем так, как будто стучимся в двери, все еще закрытые для нас. Возможно, сегодня в чисто личной сфере происходит нечто, пока не находящее выхода в устройстве мира, поскольку оно дано лишь индивидам, но что, возможно, однажды вырастет в такое устройство, когда эти индивиды соберутся вместе из рассеяния».

С этой надеждой и этим намерением, я чувствую, что публикация данной книги в Германии оправдана. И в любом случае Ваша жизнь и Ваша философия дают нам образец того, как человеческие существа могут разговаривать друг с другом, несмотря на потоп.

Нью-Йорк, май 1947 г.

Лекция в школе Рэнд[164]

Антисталинизм стал кредо тех не очень больших сегментов американской левой интеллигенции, чей искренний интерес к политике пережил суровое потрясение из-за разочарования в русской революции в тридцатые годы, и тех, кто от отчаяния в сороковые годы начал ставить под сомнение основы марксистского социализма в целом. Хотя само это понятие не предполагает какого-либо аргументированного общего подхода к политической философии, как это было с более старыми понятиями «социализм», «либерализм» и «коммунизм», оно представляет собой нечто большее, нежели просто всеохватный лозунг, изобретенный под влиянием момента, чтобы объединить как можно больше людей для одной конкретной цели, людей, которые иначе занимали бы самые разнообразные позиции по политическим проблемам. Напротив, даже хотя антисталинизм не предполагает какой-то политической философии и даже конкретной позиции по отношению к тоталитаризму – вполне можно быть антисталинистом и по-прежнему верить по меньшей мере в диктатуру, если не в тоталитарное правление, – он свидетельствует о некотором климате, особой атмосфере, сложившейся отчасти из конкретных условий Америки и отчасти из более общих исторических и биографических элементов. Это понятие ясно указывает на прошлый опыт, общий для определенного поколения; но оно вряд ли может быть показателем будущих позиций тех, кто принял это кредо.

Предпочтение, отдаваемое понятию «антисталинизм», в отличие от «антибольшевизма» и «антитоталитаризма», весьма существенно. Ни один антинацист не назвал бы себя антигитлеровцем, потому что это означало бы, что он участвовал во внутренней борьбе в нацистской партии, возможно, был коллегой Рёма или Штрассера[165], но не врагом нацизма. Подобным образом термин «антисталинизм» возник в ходе внутренней борьбы в большевистской партии, когда в двадцатые годы можно было быть за или против Бухарина, за или против Зиновьева, за или против Троцкого[166], за или против Сталина. Именно отождествление троцкизма с антисталинизмом раздувало эту борьбу внутри российской партии до международных масштабов, и это могло произойти только потому, что радикальные движения во всем мире уже давно так сильно попали под чары и власть Москвы, что их собственные политические дискуссии неизменно следовали российским внутрипартийным линиям. Троцкизм, в своем развитии после исключения Троцкого из партии и высылки его из России, к сожалению, продолжал эту внутреннюю борьбу в российской партии и господствовал над нонконформистскими элементами левых рабочих движений подобно тому, как Москва господствовала в Коминтерне; и это несмотря на то, что к 1930 г. реальный конфликт между Сталиным и Троцким явно стал достоянием прошлого даже в России, когда борьба против так называемого троцкизма утратила собственное значение и использовалась исключительно как средство для тоталитарного господства. Короче говоря, понятие «антисталинизм» не ограничивается тем, что де-факто объединяет вместе всех прежних противников Сталина, независимо от их нынешних политических убеждений. Что еще хуже, сама эта неясность конкретных политических убеждений, с одной стороны, и сосредоточение всех возможных политических проблем в одном лице – оправдывающие шутку «что будет с антисталинистами, когда Сталин умрет?» – с другой, подкрепляет, извращенным образом, сталинское небрежное, но очень специфическое использование термина «троцкизм», в котором он, в отличие от своих врагов, нуждался во вполне практических целях.

Опасность этой терминологии двояка. Ее менее