Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

увидеть облик среднего немецкого профессора при Гитлере, ему следует прочитать откровенное признание Герхарда Риттера, профессора истории во Фрайбурге, опубликованное в номере Review of Politics за апрель 1946 г. Этот антинацистски настроенный профессор держал свои реальные взгляды в такой тайне и так мало знал о происходящем, что ему могло казаться, что «механизмы Третьего рейха плохо функционируют». И он был настолько погружен в «глубокую жизнь ума», так занят предотвращением «превращения неизбежного ущерба в слишком большой» и так убежден в своих возможностях «публиковать… независимые взгляды по историко-политическим вопросам» – хотя «были некоторые непреодолимые пределы [его] свободе как преподавателя», – что гестапо, к его большому удивлению, решило использовать его для пропаганды за рубежом.

Одна из самых жутких сторон современного террора заключается в том, что, независимо от мотивов или конечных целей, он неизменно предстает в одеяниях неизбежного логического заключения, сделанного на основе некоторой идеологии или теории. В намного меньшей степени этот феномен проявился уже в уничтожении антисталинистов в России, что было предсказано и обосновано самим Сталиным в 1930 г. Он утверждал тогда, что, поскольку партии есть не что иное, как выражение классовых интересов, фракции внутри Коммунистической партии не могут быть не чем иным, как выражением интересов «отмирающих классов» в Советском Союзе или буржуазии за рубежом. Из этого следовало очевидное заключение, что с этими фракциями надо обращаться как с враждебным классом или предателями. Проблема, конечно, в том, что никто, кроме Сталина, не знает, в чем заключаются «подлинные интересы пролетариата». Однако имеется непогрешимая доктрина о ходе истории и происхождении мнений людей, которая позволяет всем, кроме умственно отсталых, обрести это знание – так почему бы и не Сталину? Кроме этого, он обладает властью. Выражение «отмирающие классы» делает аргументацию еще более убедительной, поскольку она созвучна с идеей исторического прогресса, в соответствии с законами которого люди делают только то, что и так произойдет, несмотря ни на что. Вопрос не в том, является ли это по-прежнему подлинным марксизмом или подлинным ленинизмом, а в том, что террор предстает как логическое, само собой разумеющееся заключение их псевдонаучной гипотезы.

Эта «научность» действительно является общей чертой всех тоталитарных режимов нашего времени. Но она означает лишь, что чисто человеческая власть – в основном деструктивная – рядится в одежды некоей высшей, надчеловеческой санкции, из которой черпает свою абсолютную, не подлежащую сомнениям силу. Нацистская разновидность этой власти более закончена и более ужасна, чем марксистская или псевдомарксистская, потому что она приписывает природе ту роль, которую марксизм приписывает истории. В то время как основой и источником истории все же является человек, основа и источник природы, состоит, по-видимому, либо вообще ни в чем, либо только в собственных законах и действиях природы. Нацистская интерпретация этих законов достигла кульминации в тавтологии о том, что слабые предрасположены умирать, а сильные – жить. Убивая слабых, мы всего лишь повинуемся законам природы, которая «на стороне сильных, хороших и победоносных». Как добавил бы Гиммлер: «Вы можете называть это жестоким, но природа жестока». Убивая слабых и беспомощных, ты косвенно доказываешь, что принадлежишь к сильным. Довольно важным побочным продуктом такого рода рассуждений является то, что они забирают победу и поражение из рук человека и делают любое противостояние вердиктам реальности безнадежным по определению, поскольку теперь ты сражаешься не против человека, а против Истории или Природы – и тем самым к реальности самой власти добавляется суеверная убежденность в вечности этой власти.

Именно общая атмосфера такого рода «научности» в сочетании с эффективной современной техникой нужна была нацистам для их фабрик смерти – но не сама наука. Шарлатаны, искренне верившие, что воля природы есть воля Бога и ощущавшие себя союзниками сверхчеловеческих и непреодолимых сил, лучше всего служили целям нацистов, – а не настоящие ученые, независимо от того, как мало мужества они, возможно, продемонстрировали и как бы привлекателен для них ни был Гитлер.

Но ни наука, ни даже «научность», ни шарлатаны не снабжали нацистов идеями и методами, на основе которых работали фабрики смерти. Эти идеи шли от политиков, со всей серьезностью относившихся к политике с позиции силы, а методы – от современных гангстеров, не боявшихся быть последовательными.

Нация[159]

В исторических науках нет ничего более туманного, чем их терминология. Произвольность, с которой одни и те же группы попеременно называются народами, расами или нациями, пустая болтовня, использующая такие понятия, как национализм, патриотизм и империализм, как взаимозаменяемые, множество параллелей, используемых для того, чтобы дать поверхностное объяснение всему, что может быть нового под солнцем – наилучшему, так же как и наихудшему, – все эти очень хорошо известные черты современной историографии обычно порождают легко читаемые книги, оставляющие совершенно непотревоженным спокойствие духа читателей. С другой стороны, тех немногих исследователей, которые покинули пространство поверхностных описаний, которые более не интересуются ни какими-то конкретными аспектами, ни какими-то конкретными новыми открытиями, затягивают приключения структурного анализа, и от них вряд ли можно ожидать совершенных книг. Нет сомнения в том, что исследование Делоса принадлежит к этой последней категории, где оно является выдающимся по богатству и глубине мысли, свойственным его содержанию; и оно, несомненно, обладает недостатками, общими для тех авторов, что не проводят жизнь в безопасности научной башни из слоновой кости и, следовательно, не имеют ни времени, ни терпения для организации материала и систематического объяснения своих мыслей. С обычной и поверхностной точки зрения, книга Делоса страдает от слишком длинных цитат, повторений и упущений, от слишком большого числа перекрестных ссылок. Это, однако, говорится не ради критики, но лишь как реплика в сторону на случай, если книга будет переведена на английский, что было бы весьма желательно.

Фундаментальная политическая реальность нашего времени определяется двумя фактами: с одной стороны, она основывается на «нациях», а с другой – ее постоянно нарушает и представляет ей существенную угрозу «национализм». Поэтому основные вопросы исследования Делоса, в своем самом широком плане касающегося феномена цивилизации, заключаются в нахождении политического принципа, который не позволил бы нациям развить национализм и тем самым заложил бы основы международного сообщества, способного представлять и защищать цивилизацию современного мира.

Цивилизацией называется та часть мира, которая, будучи продуктом труда и мысли людей – «человеческого изобретения», – управляется институтами и организацией. Одним из главных феноменов современного мира является то, что цивилизация отказалась от своих старых притязаний на универсальность и преподносит себя в форме отдельной, национальной цивилизации. Еще одним аспектом современной цивилизации является воссоздание ею государства (после периода феодализма), но такое воссоздание, которое не решает фундаментальной проблемы государства: происхождения и легальности его