Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

том, что они явно больше не страдают от ностальгии по старым добрым временам, хотя они могут знать, что в абстрактном смысле те дни действительно были лучше наших. Они не верят в магию старого, и они честны в том, что они не идут ни на какие компромиссы.

Тем не менее, если революционному порыву этих писателей не повредит успех, если, символически говоря, они будут держаться своих гостиничных номеров и своих кафе, возможно, наступит время, когда нужно будет описать «серьезно» те аспекты их философии, которые свидетельствуют о том, что они по-прежнему опасно связаны со старыми понятиями. Нигилистические элементы, которые очевидны, несмотря на все заверения об обратном, являются следствием не новых прозрений, а некоторых очень старых идей.

Здравый смысл как башня из слоновой кости[156]

Эта книга является сборником из тридцати двух эссе, большинство из которых собраны из работ Дьюи, написанных за последние десять лет. Исключение составляют вводная глава, подготовленная специально для этого сборника, и одно эссе, которое датируется концом прошлого столетия. Выборка отличная, и она позволяет составить целостное представление о философии Дьюи.

Что делает обзор этой философии таким сложным занятием, это то, что с ней одинаково трудно соглашаться или не соглашаться. Как можно согласиться с философией, гордящейся своей близостью к реальности и опыту, которая на самом деле настолько заплутала в абстрактных рассуждениях, что, согласно ей и ее оценке прошлой и настоящей истории, мы благополучно пребываем в раю, который вскоре оказывается иллюзорным? Дьюи всерьез считает, что источником всех социальных и политических зол нашего времени является laissez-faire (предположительно вызвавшее опережение социального знания научным знанием); но достаточно заглянуть в сегодняшнюю или вчерашнюю газету, чтобы понять, что настоящий ад можно установить только через противоположность свободной конкуренции, через научное планирование. (Это, конечно, не свидетельствует против науки как таковой). Еще более оторванными от реальности являются самодовольные суждения Дьюи о тех мрачных временах, когда люди все еще были рабами и крепостными; только великий ученый живущий в башне из слоновой кости здравого смысла может быть настолько не осведомлен о том, что сегодня определенные категории людей находятся в гораздо худшем положении, чем рабы или крепостные. Нам даже не нужно вспоминать о таких крайностях, как фабрики смерти. Концентрационные лагеря пережили падение нацистского режима и считаются чем-то само собой разумеющимся; их заключенные принадлежат к новому классу людей, которые утратили даже элементарную человеческую полезность для общества, которой рабы и крепостные никогда не были лишены.

Но так же, как трудно согласиться с Дьюи, еще труднее не согласиться с ним, ведь такое несогласие означает отказ согласиться со здравым смыслом. И кто решится на что-то подобное? Аргументы Дьюи, взятые сами по себе, без какой-либо рефлексии о реальности и опыте, а также без какого-либо упоминания о банальных философских вопросах, которые постоянно возникали и возникают (в пословицах, пророчествах, трагедиях, искусстве, вплоть до самых отвлеченных философских спекуляций), – эти аргументы всегда убедительны и очевидны, словно иначе и быть не может. Это фантастическое несоответствие между самой аргументацией, которая в абстрактном смысле всегда верна, и фундаментом опыта, который в своей исторической действительности, всегда неверен, можно понять в свете основной идеи Дьюи, которой является не идея Человека, а идея Науки. Основные усилия Дьюи направлены на приложение к социальным наукам в качестве рабочей гипотезы научного понятия истины. Это должно поставить социальные науки на прочную эпистемологическую основу, откуда они и мы будем двигаться вперед до тех пор, пока предполагаемый разрыв между естественными и социальными науками не будет преодолен.

Цель этого подхода, конечно, глубоко гуманистическая; он искренне пытается гуманизовать науку, чтобы сделать достижения науки полезными для человеческого сообщества. Сложность только в том, что в то же время ключевое место в этих рассуждениях занимает наука, а не человек, и в результате последний сводится к марионетке, которая при помощи образования – посредством «формирования установок», «методов работы с человеческой природой» – должна быть встроена в научно управляемый мир. Словно науку открыл не человек, а какой-то сверхчеловеческий дух, который подготовил наш мир и лишь по какой-то непонятной забывчивости не превратил человека в научное животное; словно проблема человека состояла в том, чтобы подстроиться и приспособиться к каким-то абстрактным деталям. Словно наука когда-то сможет стать чем-то большим, чем человек; и, следовательно, словно такой разрыв между научным и социальным знанием мог бы быть чем-то большим, чем принятие желаемого за действительное.

Суеверие лежит в основе всего радикального оптимизма и пессимизма, чьи основные понятия прогресса и упадка похожи друг на друга, как враждующие братья. И тот и другой являются истинами в том смысле, в каком использует это слово Дьюи, так как и тот и другой служат рабочими гипотезами в исторических науках. И тот и другой происходят из старых и проверенных временем мифов, без которых их невозможно понять или должным образом оценить. Миф о прогрессе предполагает, что началом человечества был ад и что мы движемся вперед к какому-то раю; миф об упадке предполагает, что началом был рай и что с тех пор, возможно, вследствие первородного греха, мы постепенно приближаемся к аду. Нет никаких сомнений, что великие историки использовали миф о прогрессе, а другие, не менее великие, использовали миф об упадке. Но если нас всерьез заботит истина в истории, нам лучше оставить очаровательную песочницу мифологии.

Не считая этих соображений, которые касаются Дьюи только как философа, а не Дьюи как великого ученого, эта книга предлагает превосходный анализ научного мышления и устройства научного опыта. Здесь Дьюи чрезвычайно современен, в лучшем смысле этого слова, особенно, когда он пытается «открыть с точки зрения опытного положения вещей соединения, которые существуют между физической сущностью и предметами повседневного опыта», и когда он показывает, что «современный опыт является экспансивным, поскольку он отмечен его постоянной заботой возможностей опыта, как еще нереализованными». Другими словами, Дьюи может предложить и действительно – предлагает своего рода логику для научного мышления. То, что это важная тема для науки и ученых, не вызывает сомнений. То, что это единственный предмет философии или даже один из ее главных предметов, – вопрос очень спорный.

Образ ада[157]

«От евреев, как формальных обвинителей народа Германии перед судом цивилизованного мира, справедливо могут потребовать, чтобы они подготовили… обвинительное заключение. Это легко сделать… Кровь жертв Гитлера вопиет из земли. Цель нашего обвинительного заключения – четко выразить то, о чем этот крик».

Но если авторы «Черной книги» думали, что историю последнего