Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

понятие человечества, новое по своему подходу, хотя еще не полностью развитое, которое постулирует коммуникацию как предпосылку для существования человека. Во «всеохватывающем» бытии в любом случае люди живут и действуют друг с другом; и в этом они не гонятся за призраком «самости» и не живут в высокомерной иллюзии, будто они составляют само бытие.

Движение трансцендентности в мысли, движение, базовое для природы человека, и провал мысли, присущий этому движению, привели нас по крайней мере к признанию того, что человек как «хозяин своих мыслей» не только больше, чем он думает, – и это одно, вероятно, способно обеспечить основу, достаточную для нового определения человеческого достоинства, – но также конститутивно является существом, которое больше, чем «самость», и желает большего, чем самого себя. С этим пониманием, экзистенциальная философия вышла из периода своей поглощенности самостью.

Французский экзистенциализм[155]

Лекция по философии провоцирует бунт с сотнями приходящих и тысячами уходящих прочь. Книги по философским проблемам, которые не проповедуют дешевых идей и не предлагают панацеи, а, наоборот, настолько сложны, что действительно заставляют думать, продаются как детективы. Пьесы, в которых действие содержится в словах, а не в сюжете, и которые предлагают диалог рефлексий и идей, идут месяцами и привлекают восторженные толпы людей. Анализ ситуации человека в мире, основ человеческих взаимоотношений, Бытия и Пустоты не только порождает новое литературное движение, но и очерчивает возможные контуры свежего политического подхода. Философы стали колумнистами, драматургами, писателями. Они не члены университетских факультетов, а «богема», которая ночует в отелях и живет в кафе, ведя публичную жизнь на грани отказа от частной. И даже успех – или по крайней мере так кажется – не сможет превратить их в респектабельных зануд.

Это происходит, судя по всем сообщениям, в Париже. Если Сопротивление не обернулось европейской революцией, похоже, что по крайней мере во Франции оно вызвало подлинное восстание интеллектуалов, покорность которых в современном обществе была одним из самых печальных аспектов печального зрелища, наблюдавшегося в Европе между войнами. И, по всей видимости, французы сейчас считают аргументы своих философов более важными, чем разговоры и ссоры своих политиков. Это, конечно, может отражать желание уйти от политической деятельности в какую-то теорию, просто рассуждающую о действии, то есть в активизм; но это также может означать, что перед лицом духовного банкротства левых и бесплодности старой революционной элиты, которая привела к отчаянным попыткам восстановления всех политических партий, у большего числа людей, чем можно себе представить, есть ощущение, что бремя ответственности за политические действия слишком велико, чтобы принять его до того, как будут заложены новые основания – этические и политические, – и что старая традиция философии, которая глубоко пропитывает даже наименее философские личности, на самом деле служит препятствием для нового политического мышления.

Имя этого нового движения «экзистенциализм», и его главными представителями являются Жан-Поль Сартр и Альбер Камю, но термин экзистенциализм породил так много недоразумений, что Камю уже публично заявил, почему он – «не экзистенциалист». Термин происходит из современной немецкой философии, которая пережила возрождение сразу после Первой мировой войны и оказывала большое влияние на французскую мысль на протяжении более чем десяти лет; но было бы неуместно прослеживать и определять источники экзистенциализма в национальных терминах по той простой причине, что и немецкое, и французское проявления появились в одно время и примерно из одного культурного наследия.

Французские экзистенциалисты, какими бы серьезными ни были различия между ними, согласны в том, что касается двух основных направлений восстания: во-первых, строгого отказа от того, что они называют l'esprit de sérieux; и, во-вторых, гневного неприятия существующего мира в качестве естественной, предначертанной среды человека.

L'esprit de sérieux, который является первородным грехом в соответствии с новой философией, можно приравнять к респектабельности. «Серьезный» человек – это тот, кто думает о себе как о главе своего предприятия, как о члене Почетного легиона, как о члене факультета, но также и как об отце, как о муже или как о любой другой функции наполовину естественной, наполовину социальной. Ибо таким образом он соглашается отождествить себя с произвольной функцией, которой его наделило общество. L'esprit de sérieux является самим отрицанием свободы, потому что оно ведет человека к согласию с и принятию неизбежной деформации, которой должно подвергнуться, когда оно встраивается в общество. Поскольку в глубине души каждому хорошо известно, что он не совпадает с его функцией, l'esprit de sérieux указывает также на недобросовестность в смысле притворства. В «Америке» Кафка уже показал, насколько смешно и опасно пустое достоинство, вырастающее из отождествления себя со своей функцией. В этой книге наиболее достойный человек в гостинице, от чьих слов зависят работа и насущный хлеб героя, исключает возможность того, что он может совершить ошибку, используя аргумент «серьезного» человека: «Как бы я смог быть старшим швейцаром, если бы я принимал одного человека за другого?»

Это вопрос l'esprit de sérieux впервые был затронут в романе Сартра «Тошнота», в восхитительном описании галереи портретов респектабельных граждан города, les salauds. Затем он стал центральной темой романа Камю «Посторонний». Герой книги, посторонний, – средний человек, который просто отказывается подчиниться серьезному настрою общества и который отказывается жить, как любая из вмененных ему функций. Он не ведет себя как сын на похоронах своей матери – он не плачет; он не ведет себя как муж – он отказывается воспринимать брак всерьез даже во время своей помолвки. Из-за того, что он не притворяется, он оказывается посторонним, которого никто не понимает, и он платит своей жизнью за оскорбление общества. Так как он отказывается играть в эту игру, он изолирован от своих ближних до непостижимости и от самого себя до невразумительности. Только в последней сцене, непосредственно перед его смертью, герой приходит к некому подобию объяснения, из которого можно сделать вывод, что для него сама жизнь была такой тайной, а ее ужасное течение было столь прекрасным, что он не видел необходимости в ее «улучшении» с помощью хорошего поведения и пустого притворства.

Блестящая пьеса Сартра «За закрытыми дверями» принадлежит к той же категории. Пьеса начинается в аду, оформленном в стиле Второй империи. Три человека, оказавшиеся в одной комнате друг с другом – «Ад – это другие», – устраивают дьявольскую пытку, пытаясь притворяться. Но так как их жизни завершены и так как «вы – это ваша жизнь и ничего более», притворство больше не работает, и мы видим, что может произойти за закрытыми дверями, если лишить людей защитного покрывала функций, полученных от общества.

И пьеса Сартра, и роман Камю отрицают возможность подлинного общения