В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

торговой организации», но, как я указал, даже предполагали в какой-то степени привлечь ее к совместной работе. В Москве еще существовали различные торговые и промышленные объединения. Биржа была закрыта, но здание биржи еще находилось в ведении настоящих хозяев. Существовал биржевой комитет. Деловые круги, видя, что власть их не уничтожает, пытались войти с ней в отношения[371].

Помню, в комиссариат все время приходили разные представители самых больших московских, а если не московских, то недалеко от Москвы находящихся мукомолен и жаловались, что у них нет каких-то специальных медных (кажется, медных) сит для просеивания муки. Они просили дать им разрешение на покупку сит за границей. Когда им указывали, что до заграницы не добраться, они говорили, что, если будут разрешения, они доберутся. Их просьбы доходили до самого Бронского. Но он отказал, вероятно, по принципу вообще отказывать буржуям. Да и не интересовали его такие мелкие дела. Помилуйте, открываются широчайшие горизонты, а к нему пристают с какими-то ситами.

Но вот немцы его заинтересовали. Он очень хотел сделать с ними сделку. Взамен за украинский сахар Бронский готов был отдать им хлопок, находящийся на складах московских фабрик. Первые свидания с немцами были очень дружественные. Бронский им все обещал. Немцы были довольны и потирали руки. Их было человек пять, типичные грузные немецкие буржуи. Только их переводчик был потоньше[372]. На этих переговорах присутствовал, кроме Бронского, Ашуб и я. Разговор шел, конечно, по-немецки. Возможно, что Бронскому легче было говорить по-немецки, чем по-русски. Родной язык еще больше подбадривал немцев. После первого же свидания с комиссаром их переводчик зашел ко мне, жал мне руку и все повторял, как приятно иметь дело с такими практическими людьми, которые все сразу решают. Он еще не подозревал, что его ожидает. А ожидала немцев самая простая вещь. За украинский сахар Бронский-то готов был им отдать хлопок, который лежал на фабричных складах. Да, беда была в том, что в непосредственном распоряжении самого Бронского ничего не было, кроме канцелярской мебели. Хлопком этим распоряжались или фабричные рабочие комитеты на тех предприятиях, которые еще не были национализованы, или же разные советские учреждения, в ведение которых перешли национализованные предприятия. И никто из них не хотел отдавать немцам хлопок. Главное, потому что они начали переговоры не прямо с ними, а с комиссариатом торговли и промышленности[373].

Конечно, немцам об этом не сообщалось. Их переводчик, или вернее член их делегации, который говорил по-русски, ежедневно начал ходить в комиссариат, надеясь, что он этим ускорит дело. На третий или четвертый день он меня уже пригласил на «веселый ужин» в загородный ресторан и дал понять, что меня «не забудут», если дело будет устроено[374].

Я ему очень высокомерно ответил, что мы не принимаем приглашений на ужины, а намека я «не понял». Немец ходил недели две. С каждым днем его настроение все больше падало. Наконец он стал очень раздражительным. Говорил, что придется обращаться за помощью к германскому посольству, требовал свидания с Бронским. Но Бронский его не принимал, так как ему нечего было сказать, а междуведомственного конфликта он не в силах был уладить.

В последний день немец наговорил мне разных резкостей о недееспособности советской власти и больше я его не видал.

Немецкая торговая делегация возвратилась в Киев, ничего не добившись в Москве[375].

В течение этих двух недель, когда в комиссариате я делал вид, что занимаюсь торговыми переговорами с немцами, я успел побывать у Ленина с докладом и присутствовал на заседании Совнаркома.

Бронскому очень хотелось, чтобы я лично рассказал Ленину о ходе переговоров в Киеве, и он был рад, узнавши от меня, что, кроме доклада о переговорах, у меня есть к Ленину поручение от Бухарина.

– Знаете, Ильич очень занят. На нем лежит все. Без него мы ничего не могли бы сделать. Он работает с раннего утра до поздней ночи. Мы иногда удивляемся, что у этого гениального теоретика обнаружился такой практический ум. А главное, знаете, Ильич всегда умеет улаживать разногласия между нами.

– А разве бывают разногласия? – вырвалось у меня, и я пожалел, что задал этот вопрос. Но я сейчас же увидел, что в Бронском он не вызвал никакого подозрения ко мне.

– Ну, еще бы, конечно бывают. При таких событиях не может не быть разногласий, – быстро ответил он. – Только пока Ильич с нами, они не могут принимать острых форм. Он все всегда улаживает, пошутит, высмеет, а главное объяснит товарищу, который неправ, так ясно, что больше не может быть сомнений.

Ленин мне назначил явиться утром, часов в одиннадцать. Он жил в Кремле. Как я позже, уже в эмиграции, установил, он занимал часть квартиры прокурора судебной палаты. Так, во всяком случае, мне сказал один из последних прокуроров, Н. Н. Чебышев[376].

В то время в Кремль можно было попасть уже только через одни ворота. Остальные были наглухо заделаны. Московский Кремль уже был превращен большевиками в настоящую крепость. За два месяца, что я не был в Кремле (последний раз в Благовещение), произошло много перемен. Охрана усилилась.

Комиссарский автомобиль останавливается у кремлевской башни, из которой выходит охрана. Это уже не простоватые красногвардейцы, а латыши-коммунисты, из того же латышского отряда, из которого были латыши при делегации. Они внимательно рассматривают пропуск, но главное разглядывают автомобиль и лица седоков. Несомненно, что свои. По ту сторону кремлевских стен пустота. Точно все вымерло. Только кое-где бродят латыши, несущие охрану, и почему-то все еще пленные немцы и венгерцы. Некоторые даже не сняли своей формы.

При входе в большое белое здание судебных установлений снова требуют пропуска.

Я иду длинным коридором. Направо и налево залы, где еще так недавно происходили судебные заседания – не советские, а досоветские – и камеры следователей. Вероятно, теперь все эти следователи или в бегах или в советских тюрьмах. Везде полная пустота. В белом высоком коридоре гулко раздаются мои шаги. Никого не видно. Только при переходе из этажа в этаж латыши опять требуют пропуска. В самом верхнем этаже – кажется в третьем – в коридоре вдоль стены против окон установлены телеграфные аппараты. Слышно характерное постукивание, как в комнате дежурного по станции. Как мне потом объяснили, где-то дальше по коридору квартира Ленина.

Здесь на скамейке под окном я жду, когда меня примет председатель Совнаркома. Минут через десять очкастая девица в небрежном платье пропускает меня в «кабинет к Ильичу».

Небольшая комната заставлена шкафами с книгами. Чьи это были