В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

В нем сразу можно было узнать еврея. У него была ко мне записка от Раковского. Он объяснил, что из страха перед украинской полицией не показывался до отхода поезда и вскочил в него только в последний момент. Пришлось его оставить в моем купе.

Оказывается, он ехал к Троцкому из тыла Добровольческой армии. Он был членом каких-то советских карательных организаций в Донской области, не то чеки, не то особого отдела реввоенсовета. Он рассказывал нам, как ловил и расстреливал белых офицеров. А потом не успел бежать из Ростова, когда его заняли добровольцы. Его поймали и ему грозил расстрел.

– Я все плакал в камере и вспоминал маму, – сообщил он нам.

– Во время гражданской войны мам не полагается вспоминать. Сперва убивали вы, а потом вас собирались убить. Это очень естественно, – строго сказал ему мой приятель.

– Да знаете, то белогвардейская сволочь, а мы коммунисты, – ответил посланец к Троцкому.

Я не помню его рассказа о бегстве из добровольческой тюрьмы. Но через фронт он не мог пробраться и попал на территорию, оккупированную немцами, а дальше уж в Киев.

Он собирался докладывать Троцкому о необходимости отправить против белогвардейцев крупные силы и все время повторял, что корниловская армия растет (он так и говорил корниловская, хотя ген. Корнилов был убит за два месяца до этого рассказа).

Я в качестве адвоката дьявола старался его вышучивать и убеждал его, что вредно так преувеличивать силы белогвардейцев, с которыми обязаны справиться местные товарищи, не беспокоя из-за такого пустяка центр.

Он внимательно слушал и старался возражать… Но мой приятель не успокаивался.

– Эх вы, герои, испугались белогвардейских банд, тоже революционеры к товарищу Ленину и Троцкому с такими пустяками лезете, – сказал он презрительно.

А когда рассказчик выходил в коридор, то он сжимал кулаки и несколько раз повторял мне:

– Этого мерзавца необходимо сбросить с поезда. Мы должны это сделать. Если будет случай, он полетит под откос. Я его готов задушить собственными руками.

Но мы его с поезда не сбросили. Не умели это делать.

Во всяком случае, раньше, чем он увидел Троцкого, я сообщил моим друзьям в Москве о его приезде и о том, что он будет рассказывать Троцкому.

Это моя поездка в украинском поезде была каким-то сплошным маскарадом. Притворялись все, врали очень многие. А значит, боялись и беспокоились, что их вранье будет обнаружено. Но чем больше врали, тем больше приходилось разыгрывать какие-то роли.

Когда мы оставались вдвоем в купе, мой приятель начинал хохотать. Но как только раздавался стук в дверь, он принимал серьезное и важное выражение лица и держал себя, как подобает сановнику. Был он помощник присяжного поверенного, и говорить умел во всех тонах и обо всем.

Сам он ведь тоже ехал зайцем, но мое положение покрывало его. Он особенно величественно держал себя с посланцем к Троцкому и тот перед ним пасовал. Как только кто-нибудь в купе входил, мой приятель взглядом показывал коммунисту на дверь и тот сразу исчезал в коридор.

А к нам по очереди являлись все пассажиры этого «международного» поезда.

Еще на Украине меня поймала в коридоре молодая девушка, которая в качестве украинки легально ехала в поезде за какими-то престарелыми родственниками. Она принадлежала к довольно известной киевской семье. Кто ей сказал обо мне, я не знаю. Из разговора я понял, что у нас есть общие приятели. Увидев, что около нас никого нет – ведь поезд был совсем пустой – она с места в карьер стала убеждать меня вступить в активную контрреволюционную организацию.

Я этот разговор сразу же прекратил и только посоветовал ей быть очень осторожной. Больше я с ней не разговаривал. Но потом узнал, что она благополучно вернулась в Киев и уже позже выехала за границу.

В нашем советском вагоне одно купе занимали немцы. Их было четверо, из которых один по фамилии Дейтч[363] раньше жил в Москве и хорошо говорил по-русски. Меня они считали крупным советским чиновником, и никаких подозрений я конечно у них не вызывал. Кроме того, ехали два курьера, а я захватил с собой одного хорошего знакомого.

Переводчиком при немецкой торговой делегации состоял немец, долго живший в России и хорошо говоривший по-русски. Он постоянно приходил ко мне, держал себя почтительно и расспрашивал о новых порядках в России. Тут мой приятель был бесподобен. Он очень важно информировал его (именно информировал, как это делают большие чиновники, когда к ним обращаются за сведениями) о советской власти, ее задачах и планах. Он говорил о мировой революции, о том, что захват России является только первым шагом, что основная задача – это установление мировой советской социалистической республики.

Немец испуганно поглядывал на меня, как бы ожидая от меня опровержения того, что говорил мой приятель. Но по существу нечего даже было опровергать, потому что немцу сообщались истинные замыслы большевиков.

– Тов. М. марксист теоретик и он хорошо знает положение, – пояснял я.

– Но если будет так, как вы говорите, то это будет вмешательство в чужие дела. Вам этого никто не разрешит.

Такие разговоры велись несколько раз, и немец однажды даже воскликнул:

– Знаете что, если советское правительство и правда попробует действовать так, как вы говорите, то, может, даже прекратится война на западе и вся Европа объединится против вас.

– Рабочие всех стран Европы и Америки всегда будут с нами, а капиталистов мы не боимся. А потом, знаете, у нас есть такие помощники, как американские негры. Они горят желанием нас поддержать, – возразил мой приятель.

– Ну как можно это говорить – негры, негры. Мы все, белые, должны быть вместе и защищать наши интересы против цветных. А вы говорите, негры. Так можно Бог знает до чего дойти, – кипятился немец.

Мой приятель, сохраняя серьезное и даже свирепое лицо, поворачивался ко мне и я видел, как он наслаждается тем, что дурачил немца.

Немец уходил от нас совсем растерянным и только повторял, что все страны должны жить в мире и что Германия очень хочет торговать с Россией. А кто правит Россией, ее это не касается.

– А нас это очень касается, и я вам повторяю, что такой строй будет везде, – наставительно говорил мой приятель.

Эти разговоры не могли нравиться немцу, и он появлялся у нас реже и реже.

– Они навязали нам большевиков, так пусть теперь он задумается, что из этого может выйти. Впрочем, может быть, такому и думать нечем, у него в голове только хлопок да сахар, – с презрением говорил мой приятель,