Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

из Стоби, соответственно, составитель надписи совершенно неслучайно использовал этноним Кельты вместо этнонима Аламанны. Несомненно, составитель надписи выполнял задачи официальной пропаганды, он высказывал идеи, выгодные для прославления государства. В самом деле, называя аламаннов кельтами, составитель надписи давал понять читателю, что Феодосий-старший не просто победил аламаннов, но присоединил их земли к империи, при этом присоединил настолько прочно, что аламанны полностью ассимилировались с кельтами, т. е. галлами, местным населением галльских провинций империи. По сути, составитель надписи уверял читателя в том, что аламанны полностью перемешались с местным населением Галлии, а значит, и сами стали кельтами, превратились во внутреннюю часть жителей Галлии.

Составитель надписи определенно выражал идеи имперского величия: аламанны превратились в подданных, точнее — они и раньше ими были, и ранее их территория входила в состав империи, просто на некоторое время они отпали от империи, подняв восстание, но Феодосий-старший успешно подавил это восстание, тем самым вернув аламаннов в римское подданство. Заметим — подобные аргументы постоянно использовались и в панегириках; к примеру, Клавдий Мамертин в своей речи, посвященной Юлиану, с восторгом отмечает, что Юлиан «покорил Аламаннию в разгар её приготовлений к мятежу» (oppressisset Alamanniam rebellantem. — Lat. Pan. XI (3). 6. 2, перевод И. Ю. Шабаги)[465]. Другими словами, галльский ритор хочет донести до читателя мысль, что, во-первых, земля аламаннов и раньше была подвластна римлянам, она представляла собой одну из римских провинций, которая просто подняла мятеж и временно отпала от империи; во-вторых, любое дальнейшее нападение аламаннов — это мятеж внутреннего, подвластного и податного населения, а не полномасштабное вторжение внешнего противника.

Примерно те же мотивы прослеживаются и в рассуждениях Симмаха. Другой вопрос: почему все же Симмах обратился именно к таким образам аламаннов, почему он выбрал именно такую логику рассуждений?

Μ. Сальзман предположила, что Симмах стремился представить аламаннов захваченными в плен рабами римского государства: германцы потерпели поражение от Валентиниана и потеряли свою свободу, император поработил их и заставил служить римлянам как господам. Соответственно, по мнению Μ. Сальзман, Симмах доказывал читателю, что любое дальнейшее нападение и даже вторжение аламаннов — это всего лишь восстание рабов, утративших свою свободу и не имеющих права вернуть её себе[466]. Μ. Хемфрис подчеркивает, что Симмах стремился представить самого Валентиниана в образе солдатского императора, проводящего все свое время в военных походах и в борьбе с внешними врагами империи[467]. К. Соньо, наоборот, пришла к выводу, что Симмах подчеркивал милосердие и великодушие Валентиниана, отказавшегося от полного уничтожения аламаннов и вместо этого позволившего им расселиться в пределах империи, точнее, войти в состав империи в качестве её подданных, податного населения. Тем самым, по мнению К. Соньо, Симмах доказывал даже своеобразную цивилизаторскую миссию Валентиниана: император преобразовал дикие нравы варваров, сделал их новыми римскими гражданами, а саму территорию проживания аламаннов превратил в новую римскую провинцию[468].

Вместе с тем обратим внимание на сообщение Аммиана, где он рассказывает о проблемах, с которыми Валентиниан столкнулся в 370–371 гг., т. е. во время своих военных кампаний против аламаннского царя Макриана: «Он долго обдумывал и размышлял, с помощью каких хитростей он мог бы сокрушить надменность Аламаннов и царя Макриана, безмерно и беспредельно тревоживших Римское государство свирепыми набегами» (reputans multa et circumspiciens quibus commentis Alamannorum et Macriani regis frangeret fastus, sine fine vel modo rem Romanam inrequietis motibus confundentes. — Amm. XXVIII. 5. 8). Аммиан добавляет, что даже после всех поражений, которые Валентиниан нанес аламаннам ранее, этот народ «увеличивался еще больше, так что казалось, что он оставался невредимым в течение многих веков» (ita saepius adulescit, ut fuisse longis saeculis aestimetur intacta. — Amm. XXVIII. 5. 9).

Соответственно, на наш взгляд, реальной причиной, по которой Квинт Аврелий Симмах рассуждал об аламаннах как о порабощенном племени, был тот факт, что к 370–371 гг. Валентиниан так и не смог одержать над аламаннами решительную и окончательную победу[469]. Симмах написал и произнес свой панегирик в 370 г., в разгар боевых действий с германцами, когда исход противостояния на верхнем Рейне еще не был очевиден и не внушал особых надежд и поводов для оптимизма: Симмах же, наоборот, стремился воодушевить потенциального читателя (не говоря уже и о самом императоре), доказать ему, что победа над противником уже одержана, аламанны уже присоединены к империи, их земля стала новой римской провинцией, а они сами — новыми данниками государства.

Следовательно, мы можем поставить вопрос: в чем заключалась причина столь существенного усиления аламаннов к 370–371 гг.? На наш взгляд, главную причину следует искать в событиях более раннего времени, а именно — в обстоятельствах гражданской войны между Магненцием и Констанцием II в 350–353 гг., а также в начальном периоде гражданской войны уже между Констанцием и Юлианом Отступником в 360–361 гг.

В своей речи, посвященной памяти Юлиана, Либаний отмечает, что «Константий вступил в войну с Магнентием, захватившим чужую власть… с помощью писем он открыл варварам границы Римлян, заявляя, что он разрешает им захватить [столько], сколько они смогут» (Μαγνεντίφ Κωνστάντιος πολέμων άφελομένφ μέν άλλοτρίαν άρχήν… καί άνοίγει δή τοίς βαρβάροις διά γραμμάτων τούς 'Ρωμαίων ορούς έξείναι φήσας αύτοίς όπόσην δύναιντο κτάσθαι. — Lib. Or. XVIII. 33). Через несколько лет, уже в 360–361 гг., Констанций, согласно Либанию, вновь решил обратиться к помощи варваров, чтобы сокрушить Юлиана, провозгласившего себя императором в Галлии: «и вновь Константий вернулся к той хитрости, призывая варваров с помощью писем, [и] по той же причине, что и раньше: он просил их поработить [землю] Римлян» (καί πάλιν έπί ταύτό πάλαισμα Κωνστάντιος άφίκτο καλών γράμμασι τούς βαρβάρους ή πρότερον καί χάριν αϊτών καταδουλοΰσθαι τήν 'Ρωμαίων. — Lib. Or. XVIII. 107).

Сам Юлиан в письме к афинскому народу сообщает, что Констанций «направил против нас варваров» (έπέβαλεν ήμίν τούς βαρβάρους) и «выплатил [им] деньги, чтобы они разорили народ Галлов» (καί μισθούς έτέλεσεν, όπως τό Γαλλιών έθνος πορθηθείη. — Jul. Ερ. ad Ath. 286a, ed. W. C. Wrighi). Как отмечают Дж. Ф. Дринкуотер и Μ. Мартин, именно события 350 г. стали поворотным моментом в истории аламаннов: получив доступ к внутренним землям Галлии, они, во-первых, стали регулярно вторгаться в эти регионы, а во-вторых, впервые приняли прямое участие во внутренней междоусобице, вспыхнувшей на территории Галлии[470].

Тем не менее совершенно очевидно, что в 360–361 гг. повторилась та же самая ситуация, что ив 350 г.: аламанны вновь получили возможность вторгнуться в пределы Галлии, и они не упустили эту возможность. Вполне возможно, что в 361 г., перед тем как оставить Галлию и переместиться в Иллирик, Юлиан учредил должность комита обеих Германий, передав под