Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

Однако в собственно сельском населении (то есть за вычетом населения городов) казачество составляло все еще большинство. При этом особая военная организация, исторические традиции, земельные и прочие привилегии делали донское казачество безусловно господствующей частью населения Донской области.

Основная часть донских казаков проживала в 122 станицах и в примыкающих к этим станицам многочисленных хуторах. Приписанная к станице земля – юрт – считалась собственностью всего казачьего войска, и из нее каждый взрослый казак мужского пола получал в пользование свой надел – пай.

Размер отдельного казачьего пая был установлен в 1835 году в 30 десятин. Однако к 1915 году фактический надел на душу сократился во многих станицах в два, а то и в три раза. Областной агроном Кушнаренко-Кушнарев писал: «По некоторым округам земельные паи до того измельчали, что домохозяин, имея только жену и детей, считает, что при всем трудолюбии он никак не может прокормиться одним своим паем. Без найма еще одного-двух паев ему приходится туго»[380]. В то же время значительно возросли расходы казака, связанные с несением военной службы. Еще в конце XIX века специальная комиссия генерал-лейтенанта Маслаковца отмечала: «Только 21 % казачьего населения находится в настоящее время еще настолько в благоприятных условиях экономических, что может выполнить тяготы воинской повинности; для 45 % населения это сопряжено со значительными потрясениями хозяйственного быта; наконец, остальные 34 % казачьего населения принадлежат уже к той малоимущей части, которая оказывается почти всегда несостоятельною, почему на общественные средства станиц относится снаряжение на службу казаков. Такое видимое несоответствие тягостей воинской повинности со средствами донского казачьего населения неминуемо привело бы… к экономическому кризису, исход из которого мог быть только один – обращение донских казаков в разряд общего в Империи сельского податного населения с подчинением их в отношении воинской повинности общим в государстве условиям и правилам»[381].

Таким образом, только на первый взгляд казачество составляло некий единый организм. В действительности в недрах донского казачества уже давно происходила глубокая дифференциация по многим направлениям.

Так, например, существовали серьезные различия и очень острые противоречия между сравнительно богатыми станицами южных округов Дона и гораздо более бедными станицами северных округов.

Но и в каждом округе и в каждой станице казачьи хозяйства разделялись на богатые и кулацкие, середняцкие и бедняцкие. В разных источниках на этот счет приводятся разные цифры. Сопоставляя их, мы можем, по-видимому, без большой погрешности считать, что перед Первой мировой войной в донских станицах и хуторах имелось от 20 до 25 процентов богатых кулацких хозяйств, около 35–45 процентов середняцких хозяйств и от 30 до 40 процентов бедняцких хозяйств[382]. Естественно, что война могла только усилить и ускорить эту социальную дифференциацию казачества. Согласно переписи 1917 года, на Дону (в территориальных границах 1922 года[383]) имелось (в процентах):

(В 1922 году часть донских округов отошла к Царицынской губернии.)

Из приведенных цифр ясно, насколько тяжелым было положение беднейшего казачества.

Но эти же цифры показывают, что экономическое положение крестьянского и иногороднего населения было еще хуже.

В то же время имелось на Дону немало казачьих семей, в основном полковников и генералов, которые могли поспорить своим состоянием с самыми богатыми и знатными помещичьими фамилиями царской России. Полковник Орлов-Денисов имел на Дону 29 тысяч десятин земли, генералы Митрофанов, Кутейников, Кулыгачев и полковник Чернозубов имели почти по 15 тысяч десятин земли, семья графов Платовых – 7200 десятин. Коннозаводчик казак Корольков арендовал у Войска Донского около 100 тысяч десятин земли. В руках 143 семей донской казачьей знати находилось 750 тысяч десятин земли[384].

Сказанного выше, как представляется, вполне достаточно, чтобы понять, насколько не прав был С. И. Сыров, который, подводя в начале 20-х годов итоги Гражданской войны на Дону, писал: «Казачья идеология (казачьи традиции, любовь к Дону) была прекрасным сродством спайки казачества в одну сплошную массу (выделено мною. – Р. М.), готовую перерезать глотку каждому, кто помыслит нарушить казачьи привилегии»[385]. Казаки были, как пишет далее Сырцов, «янычарами царской фамилии» (выделено мною. – Р. М.). Это крайне ошибочная точка зрения, которая, как мы увидим, принесла огромный вред молодому Советскому государству.

Как известно, в дореволюционной русской марксистской литературе, и прежде всего в работах В. И. Ленина, был глубоко исследован крестьянский вопрос в России. Однако при этом особый вопрос о казачестве был разработан очень мало. Это, в частности, и способствовало возникновению у ряда большевистских руководителей на местах совершенно неправильных представлений о казачестве как о сплошной контрреволюционной массе.

В действительности же казачий вопрос в России, как писал недавно современный исследователь казачества Ф. Г. Бирюков, «это тот же крестьянский вопрос, но в осложненном варианте. Идея дружбы, сотрудничества пролетариата и трудового крестьянства полностью относилась и к трудовому донскому казачеству. Правда, эта окраина России находилась под более заметным влиянием идей монархизма, сословности, автономизма, искусственной обособленности, в большей мере сохранила пережитки прошлого. Но, как везде, в казачьей среде действовали законы классового разделения. Перед революцией на Дону одну пятую часть составляли хозяйства сильные, остальные были середняцкие и бедняцкие»[386].

* * *

Конечно же казачество как особое военное сословие, несмотря на всю свою внутреннюю неоднородность, немало послужило интересам Российской империи. Основная часть казачьего населения, благодаря своим привилегиям и военной организации, была прочной опорой царского самодержавия на окраинах страны. Казачьи войска принимали участие во всех войнах, которые вела в XIX веке Россия, давая преобладающую часть кавалерии и пластунов. Десятки казачьих полков были отправлены в 1904–1905 годах на Дальний Восток для участия в Русско-японской войне.

Когда в России в 1905 году началась первая буржуазно-демократическая революция, царское правительство, вполне полагавшееся на верность казачества престолу, решило использовать для насильственного подавления революционных выступлений в промышленных центрах и аграрных волнений в деревне именно казачьи полки. Для несения полицейско-карательной службы предполагалось использовать не только те казачьи подразделения, которые входили в военные гарнизоны почти всех крупных городов России, было решено также призвать для внутренней службы казаков 2 и 3-й очереди, в том числе и казаков, только что вернувшихся домой с войны. Это широкое использование казачьих полков для выполнения полицейско-карательных функций вызвало возмущение и протест среди части демократически настроенного казачества Дона и, в частности, среди казачьей интеллигенции. Во многих станицах Дона казаки на своих сходах принимали резолюции против использования казачьих частей для несения полицейской службы.

Немало донских станиц отказывалось выполнять требование властей о мобилизации казаков 2 и 3-й очереди. Эти настроения в казачьих областях не прошли мимо внимания В. И. Ленина. В сентябре 1906 года он писал в «Пролетарии»: «Военная диктатура и военное положение заставят мобилизовать новые войсковые массы, а между тем уже теперь повторные мобилизации самых “надежных” войск, казачьих,