Сто великих морских легенд и суеверий - Николай Александрович Каланов

Мудрецы и мистики со временем превратили этот образ в целую космическую систему. Левиафану, морскому чудовищу, соответствуют два других мифических исполина: Бегемот, неразрывно связанный с землёй, и Зиз – гигантская птица, царящая в небесах. Вместе они символизируют три уровня мироздания: бездонную воду, твердую сушу и бескрайнее небо.

В ряде древних источников Левиафан описывается как существо женского рода, вечно охраняющее солёные воды и глубины, где спят зародыши штормов. Позже, в христианской аллегорической традиции, он приобретает глубокое нравственное значение – становится символом чёрной зависти и гордыни, того момента, когда человек дерзает занять место Бога.

В средневековых бестиариях Левиафана часто изображали как огромного коронованного дракона, поднимающегося из разверзшейся морской бездны. Но при всём своём чудовищном могуществе он всегда остаётся подчинённым только одному – высшей воле Бога, который один способен удерживать эту разрушительную силу хаоса на цепи.

Философы Нового времени превратили Левиафана в образ государства – огромной, подавляющей силы, способной удержать человеческое общество от скатывания в хаос. Это не похвала чудовищу, а трезвое признание необходимости. Чтобы остановить «войну всех против всех», нужны власть и порядок, сопоставимые по силе с мифическим змеем. Так древний страх перед монстром стал политической притчей о порядке и его суровой цене.

Для простых людей на берегу Левиафан оставался далёким образом из Писания, но для моряков он был пугающе близок. Он как будто жил в каждой чёрной впадине между волнами, в каждом ударе штормового ветра по мачте. Фольклор моряков наполнял образ древнего чудовища живыми подробностями, рождавшимися из животного страха перед морем и глубокого уважения к нему. Для религиозных капитанов и матросов Левиафан был не библейским зверем, а живым напоминанием о том, что океан не принадлежит человеку – это стихия Божья, и только Творец держит это чудовище на коротком поводке.

Уничтожение Левиафана. Гравюра Г. Доре. 1865 г.

На старых морских картах, в наивных корабельных рисунках и гравюрах Левиафан появляется так, как его представляли себе те, кто выходил в открытое, полное опасностей море. Это чудовище с несколькими головами – чаще всего семью – или гигантское змееподобное тело, свернувшееся кольцом и как будто обвивающее всю землю своим хвостом. Такие очертания рождались из реального опыта, из рассказов о стаях китов, показавшихся морякам единым многоголовым монстром. Чешуйчатый панцирь Левиафана легко узнавали в тёмных, блестящих спинах кашалотов, в панцирях кожистых черепах или в телах редких гигантских рыб, на мгновение всплывавших рядом с кораблём и тут же уходивших в недосягаемую глубину. Даже «огонь» в его пасти моряки могли увидеть своими глазами – мириады фосфоресцирующего планктона, вспыхивающего призрачным зелёным светом в кильватерной струе, или молнии, ударяющие в чёрную гладь океана, казались дыханием разгневанного чудовища. За образом Левиафана для мореплавателей стояла не отвлечённая книжная мифология, а сама стихия – подавляющая масса и энергия океана, его глухая, тяжёлая, неумолимая мощь, перед которой любой корабль и любой человек всегда оставались песчинкой.

Имя Левиафан давно вышло за рамки религиозного текста. Это легендарный образ – символ хаоса, силы и пределов человеческого могущества.

В XIX веке появляется великий американский философско-приключенческий роман Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый Кит». В нём библейское имя Левиафан постоянно звучит рядом с образом кашалота, и Мелвилл, цитируя Книгу Иова, прямо называет китов левиафанами. Белый Кит становится современным воплощением этого древнего монстра – огромной, древней, почти мифической стихией, с которой человек вступает в борьбу не только физически, но и духовно, пытаясь покорить непокорное.

Уильям Блейк – визионер, английский поэт и художник – рисовал Левиафана как змея тьмы, чудовище, неразрывно связанное с духовной слепотой, злом и разрушением. В его гравюрах – особенно в знаменитых иллюстрациях к Книге Иова – Левиафан появляется как символ ада, бездны и распада мира. Для Блейка это не «зверь снаружи», а тьма внутри человека.

В XXI веке Левиафан меняет облик, но не суть. В фильме «Левиафан» (2014) российского режиссёра Андрея Звягинцева библейское чудовище превращено в метафору современной бездушной власти – равнодушной, подавляющей и разрушительной. История рассказывает о трагедии простого человека, который пытается защитить свой дом и семью от коррумпированной системы, но сталкивается с беспощадной машиной чиновничьего и церковного давления. Название картины напрямую отсылает к трактату Томаса Гоббса, подчёркивая простую идею: когда государство теряет мораль, оно превращается в чудовище, против которого маленький человек почти бессилен.

Даже в науке миф о Левиафане продолжает жить. В 2010 году палеонтологи описали найденные в древних морских породах Перу окаменелые останки огромного хищного кашалота и дали ему имя Livyatan melvillei. Так в одном названии сошлись и библейский Левиафан, и автор «Моби Дика» Герман Мелвилл. И снова – кит, океан, миф, страх.

Так складывается многоликий портрет Левиафана: древний змей, поражённый молнией; богиня бездны, рассечённая ветром; библейский дракон, неподвластный копью; политическая метафора власти; морской знак дисциплины; художественный символ неудержимого; научный след неукрощённой стихии.

Сирена – губительный голос искушения

В жёстком мифическом просторе древнегреческого моря сирены сплетали красоту и гибель в единый узел. Их не рисовали клыкастыми чудовищами, они не опрокидывали суда когтистыми лапами и не рвали рыбацкие сети в клочья. Их оружием был голос – песня, что не крушила мачты, но ломала человеческую волю.

В строках «Одиссеи» они восседают на каменистом берегу, затерянном среди гибельных скал, и поют столь сладостно, что любой мореход забывает о тяжести руля, о проложенном курсе и острых береговых рифах. Он идёт на этот звук, словно ночной мотылёк летит на губительный огонь, пока корабль не врежется в камни и не исчезает навеки в кипящей белой пене волн.

Сцена встречи Одиссея с этими девами стала назидательным уроком для всех, кто отваживался выйти в море, – уроком на века. В «Одиссее» Гомера чародейка Цирцея, дочь светозарного бога солнца Гелиоса, ставшая союзницей Одиссея и пообещавшая ему путь домой, предупреждает героя. Она говорит, что впереди лежит пролив, где обитают сирены – певицы, сулящие знание и великую славу ценой неминуемой смерти. Волшебница велела спутникам героя плотно залепить уши воском, а самого Одиссея привязать к мачте, дабы он мог упиваться их песней, но не погубил судно. Он же строго наказал товарищам: не развязывать узлов, как бы ни молил он о свободе.

Когда корабль вошёл в их воды, песня хлестнула по ушам, словно прибой по скалам. Сирены пели так, будто знали его тайное имя; они обещали раскрыть всё, что жаждала постичь его душа: минувшее и грядущее, сокровенные тайны богов, судьбу Трои и долю людей –