Козельск - Николай Николаевич Анисимов

Правительство пыталось изобразить положение так, будто крестьяне довольны реформой. Либеральные органы печати сочиняли всякое вранье о крестьянских торжествах в честь реформы. Обман народа призрачной свободой понадобился царизму для того, чтобы потушить искры все нарастающей революционной ситуации. Вместе с тем царизм жестоко преследовал не только организаторов и участников крестьянских бунтов, но и тех, кто, по его мнению, плохо следил за порядком в уездах.

4 марта 1866 года студент Дмитрий Каракозов стрелял в царя, но промахнулся. После выстрела Каракозова началась страшная волна царских репрессий. В статье «Белый террор» «Колокол» рассказывает: «Ночью с 8 на 9-е апреля начинается период поголовного хватанья. С этой ночи аресты начались в громадных размерах. Брали чиновников, офицеров, учителей и учеников, студентов и мастеров, брали женщин и девушек, нянюшек и мамушек, мировых посредников и мужиков, князей и мещан, допрашивали детей и дворников, прислугу и хозяев. Полиция в своем холопском усердии доходила до высококомического… В Калужской губернии, в Козельском уезде были арестованы мировой посредник Бибиков, Головтеев, князь Вадбольский и секретарь мирового съезда Оболенский. Жена его арестована через несколько часов после приезда в Москву в гостинице Мамонтова, содержалась там несколько недель, переведена в Сущевскую часть и через два месяца освобождена, так как никакой вины самое подозрительное и пристрастное следствие не могло открыть за ней».

«Колокол» показывает, что козельчане активно содействовали работе пламенных борцов за народное освобождение.

Правительство пыталось найти участников тайных народовольческих обществ, мстило даже тем, кто только знал об их существовании. В «Колоколе» приведено дополнение к приговору верховного суда. В нем указывается: «Что касается обвинения мирового посредника Бибикова, секретаря Козельской управы Оболенского, юхновского мещанина Никифорова, бывшего судебного следователя Маликова и бывшего студента Никольского в знании о существовании в Москве тайного революционного общества, то это обвинение на судебном следствии не подтверждено; между тем обнаружено, что Бибиков, Оболенский и Маликов знали об умысле освободить государственного преступника Чернышевского, а Никольский сам намеревался освободить государственного преступника Серно-Соловьевича».

Таким образом, «Колокол», открывая тайники царского следствия, показывает, что козельчане активно содействовали работе пламенных борцов за народное освобождение. Это не полный перечень всего, что писал «Колокол» о жизни Козельского уезда в годы после реформы 1861 года. Но уже из этого можно сделать вывод, что «Колокол» Герцена и Огарева раскрыл реакционное содержание реформы, показал, что народу надо не ждать милости от царизма, а добывать свободу революционным путем.

В самом деле. Могли ли, хоть в некоторой степени, быть довольны реформой крестьяне, если помещики «наделяли» последних землей по баснословно высокой и все возрастающей цене? Стоимость надела по продажным ценам 1855–1859 годов составляла 155 рублей, а в 1863–1872 годах поднялась до 180 рублей. В конечном итоге крестьянам Козельского уезда пришлось уплатить за каждый надел по 342 рубля. В результате крестьяне оказались задавленными выкупными платежами и другими поборами.

По Козельскому уезду из общей площади 244 660 десятин крестьянам было выделено 124 660 десятин на 51 тысячу мужских душ (женщины при наделах во внимание не принимались). Если даже предположить, что мужчин и женщин было одинаковое число, то в среднем на человека в крестьянском хозяйстве приходилось по 1,15 десятины земли. Но ведь это вся земля, в том числе и неудобная. Пахотной земли во всех трех клинах у крестьян было лишь 85 167 десятин, то есть немногим более полдесятины на человека. В то же время 72 помещика оставили у себя 30 тысяч десятин пахотной земли, 6700 десятин лугов и 36 139 десятин леса. У 70 помещиков осталось лесов в три раза больше, чем у 100 тысяч крестьян.

Крестьянам были выделены наиболее плохие, бросовые участки. Малоземелье, примитивный способ земледелия оставляли крестьян по-прежнему без хлеба. Они вынуждены были уходить на побочные заработки.

Козельский уезд поставлял во все концы страны — в Москву и Петербург, в Киев и Харьков, в Тифлис и Баку, в Нижний Новгород и Тулу, на Урал — глиновалов, порядовщиков-кирпичников, каменщиков, плотников, строителей. Каждый год из уезда уходило в отход более 15 тысяч человек.

Мастерство, приобретенное в отхожем промысле, переходило от дедов к отцам, от отцов к сыновьям. Целые деревни приобретали определенные профессии. Так, далеко за пределами уезда знали, что в Глупееве жили порядовщики, в Славышене — арматурщики, в Рубцах — каменщики, в Дудине — торфяники, в Косыни — плотники, в Костешово — трубоклады. Деревня Алешня славилась бондарями, Красный Клин — санниками, а сам город изобиловал сапожниками, портными, столярами, красильщиками, гончарами. Остававшиеся на местах мужчины также занимались ремесленным и кустарным промыслом: изготовляли корзины, корыта, клепку, щепу, полозья, лопаты, обручи, ободья, лапти на продажу; гнали деготь, выжигали уголь, заготавливали лыко. Одежду и обувь крестьяне делали для себя сами. Зипун, лапти, овчинный треух, грубая домотканая рубаха — вот и весь наряд тогдашнего крестьянина. На всю деревню водилась, бывало, одна пара сапог, которая одалживалась жениху, чтобы в день свадьбы он мог в сапогах явиться в церковь для венчания.

Жизнь крестьян была по-прежнему каторжной. В одном из рассказов Ив. Воинова упоминается отходник, который на вопрос, откуда он, отвечает: «Козельские мы… Я — козельский». Потом этот отходник рассказывает, что в их селе сначала был недород, потом возник голод. Отец не смог уплатить подати. И вот на его глазах — тогда еще мальчика — со двора увели любимую кормилицу — корову Пеструху. И ни слезы матери, ни вой детей не помогли. Урядник избил причитающих. «И я, — говорит рассказчик, — целую неделю ходил кровью на двор за Пеструху».

Крестьянина эксплуатировали помещики, кулаки, заводчики. Над ним издевались урядники, полицейские и другие царские чиновники. А православная церковь проповедовала смирение, кротость, послушание богачам. Кроме того, духовенство само выступало в роли хищного эксплуататора.

Особенно отличался этим Оптинский монастырь, славившийся своим так называемым старчеством. Про оптинских старцев усиленно распространялись слухи, будто они умеют провидеть, увещевать, исцелять. И люди стекались в монастырь, неся свои деньги на содержание монахов. Монастырь ширился, богател. Правда, Петр I, не особенно считавшийся с «пастырями божьими», в 1724 году упразднил Оптинский монастырь, слив его с Белевским. Но буквально через два года, в 1726 году, после смерти Петра I, по настоянию церковников императрица Екатерина I восстановила монастырь. И вот уже в нем возникли роскошный собор, церкви, гостиницы, начала работать лесопилка, еще больше расширились земельные владения, сады, стада животных. В 1821 году при