Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

ей навстречу, Ребекка Уэст была вынуждена признать, что испытала нечто вроде шока. Выпотрошив произведения Уэллса в рецензиях с помощью своих язвительных слов, Ребекка Уэст оказалась совершенно не готова к тому, кто в тот день предстал перед ней во плоти.

Мужчина, о ком отзывались как о гиганте, оказался довольно маленького роста. Для человека, в отношении которого обычно употреблялись такие слова, как будущее и энергия, он казался сильно постаревшим и полноватым. Когда он заговаривал, от него исходил землистый запах. Его глаза, которые часто сравнивали с очами провидца, показались ей бесцветными, водянистыми под печально опущенными веками, придававшими ему сходство с домашней птицей какой-то редкой породы. Проще говоря, это был один из самых уродливых мужчин, с кем ей когда-либо доводилось встречаться.

25

На ее счастье, он заговорил. Он извергал нескончаемый поток слов – женский вопрос? Избирательное право? Анархо-синдикализм в Ронде[15]? Что конкретно она думает о миссис Хамфри Уорд[16]? О Панкхёрстах? О Доре Марсден[17]? О быстро меняющемся характере женской моды и гендерной путанице в некоторых новых стилях одежды как мужской, так и женской – и все это было обильно приправлено низкопробными сплетнями, научными терминами и вызывающими оторопь мнениями.

Джейн Уэллс, какой бы обаятельностью она ни отличалась, вскоре удалилась – Ребекке Уэст показалось, что та слегка стушевалась, и ощутила, что одержала маленькую победу, когда супруга Уэллса оставила двух писателей наедине для продолжения беседы. И большую часть следующих пяти часов они именно этим и занимались. Если и было что-то отталкивающее в его внешности, что-то нелепое в его голосе, комично тонком и пронзительном, чем он напоминал ей утонувшую в воде свистульку, Уэллс, похоже, все равно относился к ней вполне серьезно, куда серьезнее, чем к ней когда-либо относился кто-либо из мужчин. Слушая его неиссякаемый поток идей и вопросов, на которые у нее не находилось немедленных ответов, она чувствовала себя оператором телефонного коммутатора, принимающим шквал звонков и забывшим переключать соединительные провода. Но это ее не беспокоило. Ибо если Г. Дж. Уэллс любил объяснять, Ребекка Уэст любила спорить.

Она начала проникаться к нему теплотой.

Он ее очаровывал – и, как ей показалось, она все в большей степени очаровывала и его. Это была не вполне беседа, но обмен мнениями, что, с ее точки зрения, было даже лучше. Может, женщины и идиотки, подумала она, но мужчины – просто безумцы. Скрещивание монологов – вот в чем состояло искусство и удовольствие от общения с ним.

И стоило их монологам превратиться в дуэли, танцевальные дуэты, единоборства и игры, когда оба словно стали кувыркаться, как шкодливые котята, она начала получать удовольствие. Позже он назовет ее Ягуаром, а она его – Пантерой. Хотя она видела, что он лишь притворялся феминистом, но на самом деле не был им, она все равно была заворожена его интеллектом, его миром, блеском его жизни. Она падала, и он вместе с ней кувыркался и падал, и вальс, словно исполняемый на жестяной свистульке под водой, звучал в ее голове все быстрее и быстрее, по мере того как все начало бешено кружиться вокруг них.

Спустя час ей стало понятно, что во всей Англии, да что там в Англии – во всем мире! – не было мужчины, сравнимого с ним. Даже Аполлон Бельведерский не годился в подметки Г. Дж., подумала она и, глядя на него, рассмеялась, а его забавный маленький ротик исказился в ответной усмешке, обнажившей кривые зубы.

В свою очередь, Уэллс никогда не встречал никого, похожего на Ребекку Уэст, и очень сомневался, что кто-либо из знакомых ему прежде женщин походил на Ребекку Уэст. Много лет спустя он вспоминал, что она была смешанных кровей, а ее мать родилась в Вест-Индии. Это, как казалось, не имело ни к чему отношения, но придавало ей экзотический шарм, что он находил в ней столь привлекательным. Она поразила его своим мальчишеством и женственностью одновременно.

Язык у нее был подвешен, как ни у кого другого, и при разговоре она, словно андалузская танцовщица, медленно поглаживала ладонями с грязноватыми ногтями свои волосы и поношенную юбку. Она делала это, как и многое другое, в необычной манере, которую Уэллс находил бойкой и восхитительной одновременно, используя слова так, словно это были фрукты, которые она по ходу дела срывала прямо с дерева, надкусывала и швыряла через плечо.

Она плавно перешла с рабской морали христианства к своей семье, где, по ее словам, из нее все пили кровь, точно вампиры; ее отец был великолепен, сказала она, у нее вообще не было отца, рассмеялась она; Марка Твена она обожала, а о Толстом не могла говорить, его проза вызывала у нее зевоту, за исключением его антисексуальных выпадов, которых, правда, было недостаточно, чтобы оправдать риск удушья, возникавшего у нее при чтении «Анны Карениной». Она безмерно восхищалась суфражистками, но их разговоры о венерических заболеваниях, которые, как они предполагали, подстерегали женщин за каждым углом, казались ей немного глуповатыми, хотя она и не была в том положении, чтобы судить их слишком строго.

Но чем решительнее он отбивал ее подачи, тем чаще она возвращалась с очередным эйсом[18]. Язвительная и до безобразия умная, она обладала качествами, которых ему недоставало, которых он боялся и которыми мечтал обладать больше всего на свете. Эмбер Ривз обвиняла его, апостола свободной жизни, в том, что он якобы никогда и не жил. Но в этой оживленной женщине с всклоченными волосами он увидел саму сущность жизни.

Через несколько недель они снова встретились. Неужели юная Ребекка, недавно бросившая актерскую карьеру и устремленная к новой роли, теперь стала играть роль героини романа Уэллса «Анна-Вероника», на который она не так давно написала разгромный отзыв? Сказала ли она Уэллсу, по примеру самого Уэллса, заставившего Анну-Веронику сообщить пожилому женатому мужчине о своем желании, чтобы он стал ее любовником? Или это Уэллс ее умолял?

Известно лишь одно: стоя перед его книжным шкафом и обсуждая вопросы литературного стиля, они впервые поцеловались.

26

Этот поцелуй со временем породил смерть, которая, в свою очередь, породила меня и обстоятельства моей жизни, которые привели к книге, которую вы сейчас держите в руках; эта цепная реакция, начавшаяся более века назад, привела к появлению невероятной фигуры моего отца, невероятной в том смысле, что он должен появиться в сюжете, где, среди прочих, ему неизвестных персонажей, будут Герберт Уэллс и Ребекка Уэст. Теперь, оказавшись перед книжным шкафом, они останавливаются и на мгновение смотрят друг на друга, вдыхая