Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Ф. Достоевский.

На 4-й странице приписка:

С этакой-то женой, да быть несчастливым — да разве это возможно! Люби меня, Аня; бесконечно буду любить.

4.

Hombourg

Пятница 17 Мая [1867]‹‹28››

11½ часов утра.

Здраствуй милый мой ангел.

Обнимаю тебя и цалую крепко-крепко. Всю дорогу думал о тебе. Я только что приехал{29}. Теперь половина двенадцатого. Немного устал и сажусь писать. Мне подали чаю и воды умываться. В промежутке напишу тебе несколько строк. В Лейпциге мне пришлось дожидаться с ½ 6-го до 11 ночи, но уж такой Schnell-Zug. Сидел в воксале, закусил и выпил кофею. Все ходил по зале, огромной и залитой волнами дыма, пропитанного дымом. Разболелась голова и расстроились нервы. Все думал о тебе и воображал: Зачем я мою Аню покинул. Всю тебя вспомнил, до последней складочки твоей души и твоего сердца, за все это время, с Октября месяца начиная и понял что такого цельного, ясного, тихого, кроткого, прекрасного, невинного и в меня верующего ангела как ты, — я и не стою. Как мог я бросить тебя?.. Зачем я еду?.. Куда я еду?.. Мне бог тебя вручил, чтоб ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а напротив, чтоб богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтоб я свои грехи огромные тобою искупил, представив тебя богу, развитой, направленной, сохраненной, спасенной от всего что низко и дух мертвит; а я (хоть эта мысль беспрерывно и прежде мне в тихомолку про себя приходила, особенно когда я молился) — а я, такими бесхарактерными, сбитыми с толку вещами, как эта глупая теперешняя поездка моя сюда, — самое тебя могу сбить с толку. Ужас как грустно стало мне вчера. Так-бы кажется и обнял тебя, кабы ты со мной была, а назад не воротился, хоть и мелькала мысль. Как вспомню о всех этих Врангелях, Латкиных, Рейслерах{30}‹‹30›› и о многом прочем, еще их поважнее так и собьюсь совсем и спутаюсь. Глупость, глупость я делаю, а главное скверность и слабость, но тут есть крошечный шанс и… но чорт с этим, перестану!

Наконец сели и поехали. Вагон полный. Немцы преучтивые, хотя ужасно зверские снаружи. Представь себе: Ночь была до того холодна, как у нас в Октябре, в ненастье. Стекла отпотели, — а я-то в своем легоньком пальто и в летних панталонах. Продрог ужасно; удалось часа три заснуть — от холоду проснулся. В три часа закоченелый выпил в подвернувшемся воксале чашку кофею и обогрелся минут десять. Затем опять в вагон. К утру сделалось теплее гораздо. Места здесь есть прекрасные, но все сумрачно, облачно, сыро и холодно, холоднее чем в Дрездене. Ждут, что разгуляется. В Франкфурте и двух минут не был, боясь упустить отправляющийся вагон сюда — и вот я здесь, в Hotel Victoria. Комната пять франков в день и — видимо разбойники. Но пробуду дня два и уж самое большее — три. Иначе невозможно — даже если б успел.

А зачем ты заплакала, Аня, милочка, меня провожая? Пиши мне голубчик сюда. Пиши обо всех мелочах, но не очень большие письма (не утомляй себя) и не подписывайся всеми буквами, (на случай если я уеду и письма останутся).

Аня, ясный свет мой, солнце мое, люблю тебя! Вот в разлуке-то все почувствуешь и перечувствуешь и сам узнаешь как сильно любишь. Нет уж мы с тобой начинаем сростаться.

Успокой же меня, авось завтра найду твое письмо, ты мое тоже может завтра получишь.

Не получив [следующего] второго от меня письма не пиши!

Прощай радость, прощай свет мой. Немного нервы расстроены, но здоров и не так чтобы очень устал. А что-то ты?

Твой весь до последней частички и целую тебя бессчетно.

Любящий тебя Д.

5.

Hombourg

18 Мая [18в7], 10 часов утра. Суббота.

Здраствуй, ангел мой Аня, вот тебе еще несколько строк, — [ежед.] ежедневных известий. Каждое утро буду тебе писать покамест; и это мне в потребность, потому что думаю о тебе ежеминутно. Всю ночь снилась ты мне и еще, представь себе, Маша{31}‹‹31››, моя племянница, сестра Феди. Мы с ней во сне помирились, и я очень был доволен. Но к делу.

День вчера был холодный и даже дождливый; весь день я был слаб и расстроен нервами до того, что едва держался на ногах. Хорошо еще, что в вагоне успел кое-как заснуть часа два. Целый день вчера спать хотелось. А тут игра, от которой оторваться не мог; можешь представить в каком я был возбуждении. Представь же себе: начал играть еще утром и к обеду проиграл 16 империалов. Оставалось только 12 да несколько талеров. Пошел после обеда, с тем чтоб быть благоразумнее до нельзя и, слава богу, отыграл все 16 проигранных да сверх того выиграл 100 гульденов. А мог-бы выиграть 300, потому что уже были в руках, да рискнул и спустил. Вот мое наблюдение Аня окончательное: Если быть благоразумным, т.-е. быть как из мрамора, холодным и нечеловески осторожным, то непременно, безо всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно. Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если не везет, и не бросаясь насильно на шанс. Есть тут один жид: он играет уже несколько дней, с ужасным хладнокровием и расчетом, нечеловеческим, (мне его показывали) и его уже начинает бояться банк: он загребает деньги и уносит каждый день по крайней мере по 1000 гульденов. — Одним словом, постараюсь употребить нечеловеское усилие, чтоб быть благоразумнее, но с другой стороны я никак не в силах оставаться здесь несколько дней. Безо всякого преувеличения Аня: мне до того это все противно, т.-е. ужасно, что я-бы сам собой убежал, а как еще вспомню о тебе, так и рвется к тебе все существо. Ах Аня, нужна ты мне, я это почувствовал! Как вспомню твою ясную улыбку, ту теплоту радостную, которая сама в сердце вливается при тебе, то неотразимо захочется к тебе. Ты меня видишь обыкновенно Аня, угрюмым, пасмурным и капризным: это только снаружи; таков я всегда был, надломленный и испорченный судьбой, внутри же другое, поверь, поверь!

А между тем это наживание денег даром, как здесь, (не совсем даром: платишь мукой) имеет что-то раздражительное и одуряющее, а как подумаешь для чего нужны деньги, как подумаешь о долгах и о тех, которым кроме меня надо, то и