Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

спиной. Останавливается у кровати и без колебаний опускается на колени. Большой, сильный мужчина становится вдруг ниже, меньше — ровно настолько, чтобы быть с дочкой на одном уровне. Он сгребает Анюту в объятия так осторожно, будто та хрустальная и может разбиться.

— Прости, пап, — шепчет она, уткнувшись лбом ему в шею. — Я не хотела…

— Всё хорошо, родная. Всё хорошо, — повторяет он тихо, снова и снова, словно заговаривает и её страх, и свой собственный. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём.

С комом в горле смотрю на эти маленькие детские пальчики, так доверчиво вцепившиеся в воротник рубашки. И правда — хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Почти прозрачная кожа, огромные зелёные глаза в обрамлении густых ресниц. Завитки светлых волос. Узкие плечики едва заметно подрагивают.

— Не знаю, почему я опять это сделала… Я не хотела. Правда. Ты сердишься, пап?

— Как я могу сердиться на тебя?

— Я просто плакала, плакала…

— Ничего, родная, ничего. Это уже не важно. Совершенно не важно, — Андрей Юрьевич чуть отстраняется от дочери, судорожно ведёт ладонью по спутанным волосам, приглаживая. Разворачивает корпус. — Анют, а я тебе кое-кого привёл.

Анюта поднимает взгляд. Поджимаю губы и делаю пару нерешительных шагов вперёд, чувствуя себя странно неловко, будто ступаю на территорию, на которую меня не хотели пускать. Я не должна быть здесь, и от Градского всё ещё исходят едва заметные волны раздражения. Очевидно, он терпеть не может терять контроль над ситуацией.

Опускаюсь рядом с кроватью.

Анюта тянет ко мне ладошку, кончиками пальцев касается моей щеки. Она такая тёплая… И я не успеваю спрятать вдох. Не могу перестать видеть в этой почти эфемерной девочке свою дочь. Тут же прячу эти мысли поглубже — я не имею никакого морального права так думать. Совершенно никакого.

— Ты вернулась, — улыбается Анюта.

— Вернулась.

— Ты больше не уйдёшь? Если я буду хорошей, ты не уйдёшь?

Умоляющие нотки в её голосе заставляют моё сердце сжаться. Я бы в чём угодно поклялась перед Анютой сейчас, но я не могу давать обещаний, которых не сдержу. Не я принимаю решения в этом доме.

Не знаю, что ответить. Слова застревают где-то в горле.

Поднимаю взгляд на Андрея Юрьевича. Он же неотрывно наблюдает за дочерью, всматриваясь в изменения на её маленьком личике.

— Вера не уйдёт. Теперь она будет с тобой.

Перевожу дыхание. Оказывается, эти несколько долгих секунд я совсем не дышала от волнения.

Мягко касаюсь плечика Анюты.

— Как ты себя чувствуешь?

Анюта задумчиво касается висков, чуть растирает.

— Немножко шумит. И… ещё есть хочется.

— Тогда как тебе идея пристать к Татьяне Павловне и выпросить у неё немного горячего шоколада?

— Я бы настаивал на чём-то более существенном, — не без иронии отзывается Градский. — Суп, например.

— Андрей Юрьевич, девочкам после серьёзного стресса всегда необходимо немного сладенького. А потом мы обязательно поедим полезный существенный суп. Сразу после того, как поднимем сахар и настроение. Правда, Анюта?

Она улыбается уже куда шире и энергично кивает.

— Папочка, можно? — Складывает лодочкой ладошки на груди.

«Папочка» буквально тает, как забытая на солнце шоколадка. Взгляд его смягчается, из него пропадает всякая жесткость, власть и контроль. Он пластилиновый под натиском этой пятилетней очаровашки, вьющей верёвки из сурового мужика. Сейчас он просто отец, готовый разрешить ей что угодно, лишь бы сделать её счастливой и заставить эту светлую улыбку не сходить с бледного личика.

— Конечно можно, принцесса, — выдыхает. — Если это тебя порадует.

Осторожно беру Анюту на руки. Она без сопротивления льнёт ко мне, прижимается щекой к плечу, будто делала это сотни раз.

Это так естественно и правильно.

Мои руки словно были созданы для того, чтобы вот так обнимать эту крошку, пахнущую солнечным светом. У меня было много детей, и ко всем я так или иначе привязывалась, всех любила. Но с Анютой… Это что-то волшебное, необъяснимое, тянущееся тонкой, но крепкой нитью из самого ядра моей израненной души.

Может быть это потому, что она девочка?

— Вера, — окликает Андрей Юрьевич, когда мы оказываемся у двери. — Зайдите ко мне, как будет время. Обсудим условия.

Киваю.

Спускаемся с Анютой вниз по лестнице. Татьяна Павловна хлопочет на кухне, но откладывает в сторону все дела, когда мы появляемся.

— Анечка, как ты, деточка?

— Хорошо. Можно нам шоколад?

— Шоколад? — Скептически морщится. — Суп почти готов, скоро будем обедать. Аппетит перебьёшь.

— Девочкам после стресса нужно сладенькое, — копирует Анюта мой тон и болтает ножками в воздухе, вынуждая поставить её на пол.

— Да, мы пришли залечивать раны душевные, — виновато кусаю губы.

Татьяна Павловна тепло улыбается, хлопает себя по белоснежному переднику.

— Давай, Анечка, прыгай за стол. Сейчас всё сделаю.

Из одного из многочисленных ящиков кухонного гарнитура она достаёт толстый альбом и глубокую коробку, доверху набитую карандашами, фломастерами и восковыми мелками. Анюта принимается рисовать, а я стараюсь просто не мешаться под ногами.

— Я очень перепугалась, — шепчет Татьяна Павловна, на водяной бане растапливая крупные капли бельгийского шоколада. Густой сладкий аромат бьёт в ноздри. — Каждый раз как в первый раз.

— Как это случилось?

— Сразу после вашего отъезда, Вера, — деревянная лопатка мерно постукивает по стенкам глубокой стеклянной миски, размешивая шоколад. — Анюта как прилипла к этому окну. Затихла. Смотрела, смотрела, а потом… Ох, и вспоминать не хочу.

— Плакала?

— Плакала, — хмыкает экономка. — Не то слово! Будьте добры, подайте молоко.

Лезу в холодильник, достаю и передаю Татьяне Павловне. Она тонкой струйкой вливает молоко в миску, тщательно вымешивает, превращая насыщенно-коричневую густую массу в шелковистую гладь цвета тёплого каштана. Шоколад светлеет, становится гладким, блестящим, будто полированным. От миски поднимается сладкий обволакивающий пар. В нём слышится сразу всё: тёплое молоко, горчинка какао, что-то праздничное и детское, как воспоминание о зиме и рождественском утре.

Запах медленно расползается по кухне, забирается под самую кожу.

Татьяна Павловна убавляет огонь до минимального, маленькой ложечкой снимает пробу.

— Вот так… — удовлетворённо кивает. — Самое то.

На стол выставляет три изящные фарфоровые кружечки, разливает всем густой шоколад. Тот лениво стекает по стенкам, оставляя коричневые дорожки. Сверху она бросает щепотку тёртого шоколада, и тот тут же тает, сдаваясь теплу.

— Мне тоже не повредит порция сладенького, — хитро подмигивает