Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Анюта, сидя на моей постели и свесив ножки, наблюдает за тем, как я развешиваю одежду в шкаф.

— У тебя мало платьев, — замечает серьёзно.

— Я не особо их люблю.

— Не любишь наряжаться?

— Может быть, у меня просто мало поводов для этого.

— Мама всегда говорила, что настоящей женщине не нужны поводы, чтобы хорошо выглядеть, — Анюта хитро склоняет голову к плечику и прищуривается.

— Значит, я не настоящая женщина, — с улыбкой касаюсь кончика её носика. — Ну, какие у нас планы на сегодня?

— Играть, рисовать, строить башню, играть, — загибает пальчики, — и снова рисовать.

— Планы Наполеоновские. Ну, не будем терять время?

Захлопываю крышку пустого чемодана, запинываю его под кровать. Протягиваю Анюте ладонь.

Спускаемся вниз ровно в тот момент, когда входная дверь распахивается, а на пороге поместья возникает внушительная фигура Градского. С его волос и кончика носа стекают крупные дождевые капли, а белоснежная рубашка под распахнутым пальто насквозь мокрая.

— Папочка! — Срывает Анюта в его сторону.

Андрей Юрьевич с готовностью отбрасывает в сторону пухлый кожаный дипломат и подхватывает дочку на руки, чуть подкидывая вверх над головой.

— Анют, я весь мокрый.

— Давайте мне эту маленькую обезьянку, — вытягиваю руки, чтобы забрать Аню и дать Градскому возможность снять с себя вымокшее пальто. — Такой сильный дождь?

— Поливает как из ведра. Порадуете меня чем-нибудь, Вера?

— Да. Я перевезла вещи и…

— Вера теперь будет жить с нами! — Нетерпеливо перебивает Анюта и вырывается из моих рук. — А хочешь покажу, папочка, какого я медвежонка слепила сегодня?

— Конечно, показывай.

— Он пойдёт в твою коллекцию зверей! — Анюта убегает по лестнице вверх.

Поджимаю губы, пряча улыбку.

— Коллекция зверей?

— У меня целый зоопарк. Скоро придётся выделить им отдельную комнату, потому что в моём кабинете они решительно не помещаются. Значит, вещи уже здесь?

— Да, Владислав помог мне и…

— Как мама?

— Бодрится. Делает вид, что рада.

— Делает вид?

— Я знаю, что ей грустно, потому что она… — Поднимаю на Градского взгляд, полный мольбы. — Андрей Юрьевич, если вы не возражаете, выходные я хотела бы проводить дома. Это очень важно для неё и для меня тоже, ведь мы всегда…

— Вера, мы это уже обсуждали. На выходных я беру Анюту на себя. Вы можете проводить это время так, как вам заблагорассудится, — он чуть встряхивает пальто, смахивая с него дождевые капли. — Кстати, в октябре мы с Анечкой улетаем в Красноярск на четыре дня. Так что сможете взять там больше выходных.

— Отдыхать?

— В том числе. Встреча с партнёрами, сделка, торжественный приём.

— И Анюта будет с вами всё это время?

— Ей не привыкать. Она прекрасно чувствует себя в офисной среде, если вы переживаете об этом.

— Что ж… — неловко переминаюсь с ноги на ногу, — в таком случае, я спокойна.

Резко и неграциозно развернувшись, убегаю вслед за Анютой.

День проходит спокойно. Вечером Аня решает немного помочь отцу — решительно вламывается в его кабинет, устраивается на коленях Градского и самозабвенно лупит ладошками по клавиатуре ноутбука, нацепив на лицо выражение точь-в-точь повторяющее привычное выражение лица Андрея Юрьевича.

Градский рукой взмахивает в воздухе, позволяя мне воспользоваться свободной минуткой по собственному усмотрению.

Ухожу вниз, на кухню. Татьяна Павловна при виде меня тут же выставляет на стол фарфоровую чайную пару и изящный чайник, из которого густо пахнет мятой.

Присаживаюсь за стол, задумчиво смотрю в окно на сад, прислушиваюсь к звукам старого поместья.

— В этом доме так тихо.

— Вы думаете? — Татьяна Павловна, помешивая ароматное овощное рагу, оборачивается через плечо.

— Да. Обычно там, где дети, всегда шумно.

— Анюта редко безобразничает. Ей по душе сидеть в своей комнате и рисовать, строить башенки из кубиков или мастерить поделки.

Пригубляю горячий чай, кутаюсь в тёплый кардиган.

— Она всегда такой была?

— Честно говоря, Вера, я другой её не помню. Быть может позабыла, а может она такая и есть. Детки ведь все разные. Кто на ушах стоит, а кто лишний раз боится пикнуть.

— Боится?

Экономка мелко жуёт сухие губы, убавляет газ на плите и накрывает глубокую сковороду крышкой. Присаживается на противоположный стул, наливает и себе чашечку мятного чая.

— Пообещайте не распространяться, — шепчет доверительно, склоняясь ближе через стол. — Элла Борисовна, бывшая хозяйка поместья, очень не любила, когда ей мешали. Бедная Анечка… Как она обожала мать! Души в ней не чаяла, ходила хвостиком, в глаза заглядывала. А та, нужно сказать, всегда к дочери относилась с холодком.

— Почему?

— Откуда ж мне знать? Чужая душа — потёмки. Клянусь, иногда я смотрела на них и думала, что они не родные вовсе. Как женщина, выносившая и родившая ребёнка, может с таким пренебрежением к нему относиться? Никогда мне эта Элла не нравилась, вот что я вам скажу. Я на семейство Градских всю жизнь работаю. Сначала на батюшку Андрея Юрьевича, упокой Господь его душу, теперь вот на него самого. Многих пигалиц перевидала, но чтобы настолько бессердечных! Нет, всё же хорошо, что они разводятся. Не чета она ему несмотря на то, что девка из обеспеченной семьи.

— Значит, выгодная партия была. Достойная кандидатка.

— Достойного в них мало. Батюшка Эллы Борисовны, тоже ныне покойный, был авторитетом в криминальном мире в девяностые. Говорят, ужасным человеком был, на редкость жестоким. Это сейчас все эти бандюганы вдруг стали бизнесменами, а тогда — головорезы, воры и убийцы. Что ж тут достойного?

Опускаю взгляд в чашку. На дне распускаются обогретые кипятком сухие листья мяты.

Почему Градский выбрал в жёны такую женщину? Видимо, её личные качества перевесили всё иное. Да и не нам его судить.

— Честно говоря, ещё в беременность Эллы Борисовны я поняла, что дело дрянь, — продолжает Татьяна Павловна, приняв моё молчание за интерес. — Там всё было так странно. За этим явно скрывается история тёмная, как сама душа Эллы.

Ёжусь.

Я даже не знакома с бывшей хозяйкой этого дома, а уже побаиваюсь её. И хорошо, что сейчас её здесь нет. Раз уж даже дипломатичная экономка не нашла с ней общий