Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

отвечают на мой долгий, пристальный взгляд. Лепестки без единого изъяна, посмеиваясь, колышутся от прикосновения пушистой щётки. В этой стерильной красоте есть что-то снисходительное, почти надменное, будто всё остальное вокруг — всего лишь фон для их совершенства.

Я почти ненавижу эти белые розы.

В гостиную заходит Андрей. Я успеваю понять это ещё до того, как он показывается в дверном проёме. Не слышу шаги, но замечаю едва уловимое изменение воздуха: само пространство будто собирается, становится более сосредоточенным.

Каждый раз, когда он входит в комнату, мне приходится заново учиться дышать. Не потому, что я девочка-подросток, впечатлённая взрослым мужчиной, а потому что в нём всё… слишком. Суровый профиль, жёсткая линия губ, сосредоточенный взгляд, в котором всегда чуть больше контроля, чем эмоций. И оттого особенно ценно поймать редкие, почти случайные улыбки — такие короткие, будто он выдаёт себе штраф за каждую из них. Но именно эти мгновения преображают его: лицо становится моложе, теплее, и суровая складка между бровей исчезает.

Сегодня он как раз улыбается. Взгляд Андрея скользит по комнате, отмечает меня у камина, задерживается на секунду, и от этого короткого, изучающего касания под рёбрами нелепо переворачивается что-то маленькое и живое, женское, почти чуждое уже для меня.

Андрей направляется к Анюте. Приседает рядом, целует её в макушку.

— Салют художникам. Что это у нас тут?

— Это мы с Верой, — важно объясняет Аня, тыча карандашом в альбомный лист. — Тут дом, тут сад, а тут… это секрет.

— Уже секреты от отца, — Градский тихо хмыкает.

— Тебе нравится?

— Очень красиво. Пора устраивать выставку.

Он отнимает руку от Анютиного плеча, поднимается и усаживается на диван, закидывая ногу на ногу. Берёт планшет, проводит пальцем по экрану и словно бы полностью уходит в дела, но я замечаю, как время от времени его взгляд отрывается от текста и возвращается ко мне: скользнул, задержался, снова утонул в цифрах и отчётах.

Приходится напоминать себе, что я всего лишь няня, а не часть той странной орбиты, по которой неожиданно начал смещаться Градский.

— Вы занимались танцами? — Внезапно интересуется Андрей, будто этот вопрос написан между строк какого-то отчёта.

Замираю с пухлой щёткой в воздухе, оборачиваюсь через плечо.

— Танцами? Хм… В детстве. Немного.

— Балет? Классика?

— Русские народные. Косы, сарафаны, вот это всё. Давно было. Почему вы спрашиваете?

— Вы очень пластично двигаетесь. Сколько я за вами ни наблюдаю…

— Вы наблюдаете за мной?

Градский на долю секунды теряет привычную невозмутимость. Вероятно, сам не ожидал от себя такой оговорки.

— Я наблюдаю за всеми, кто живёт в моём доме, — поправляет сам себя. — Я обязан знать, что происходит на моей территории.

— Прямо как охранная система. С камерами и датчиками движения.

— Что-то вроде того, — уголок его губ чуть поднимается.

Замолкаем.

Орудую щёткой с двойной тщательностью, чтобы скрыть неловкость, сковавшую всё тело. Что там Андрей сказал? Пластично двигаюсь? Теперь же я кажусь себе неловким мешком картошки, а всё потому, что ощущаю этот внимательный взгляд.

— Были у маленькой Веры увлечения помимо танцев?

Если он так пытается разрядить обстановку, то это плохая попытка.

— Дайте подумать… Я вязала.

— Правда? — Взлетают вверх брови Градского.

— Чему вы удивляетесь? Думали, я скажу, что занималась конным спортом и музицировала? Я была обычной девочкой, училась в обычной школе и увлечения у меня были обычные. Мама у меня тоже вяжет, она и научила. Вечерами мы садились с ней на кухне, мотали пряжу в клубки, разговаривали обо всём. Чудесное было время, почти беззаботное.

— А дальше?

— Взрослая жизнь пришла. Со своими заморочками. Я в педагогический колледж поступила. Если вам интересно, долгое время была волонтёром в собачьем питомнике.

— О, похвально, — с едва уловимой иронией. — Вы ещё и пользу обществу приносили. И сейчас я отчего-то как раз не удивлён.

— Ещё какую пользу. У меня есть значок почётного донора, как вам?

— Уму непостижимо, — улыбается.

— И даже донором костного мозга я была. Не многие могут этим похвастаться, да?

— Костного мозга? В самом деле?

— Думаете, я стала бы врать?

Взгляд Градского немного мутнеет, теряется в пространстве между нами. Он словно залипает в собственных мыслях или воспоминаниях, однако уже через пару секунд встряхивает головой. Натягивает на лицо кривую, вымученную улыбку.

— Всё хорошо?

— Да, я… Вспомнил внезапно кое о ком, — хмурится, поспешно меняет тему. — Ваша мама много в вас вложила и вырастила хорошего человека.

— Жаль, что быть хорошим совсем не то же самое, что и быть счастливым.

— И всё же, удача улыбается тем, кто улыбается миру.

Отчего-то я злюсь. Совершенно иррационально злюсь на эти слова, потому что всё это чушь собачья. Не улыбается мне удача. Она повернулась ко мне задницей несмотря на то, что я никому и никогда намеренно не причиняла зла. Удача любит смелых, дерзких, готовых пройтись по головам ради достижения цели. Я вовсе не того сорта человек.

Об удаче любят рассуждать те, кто рождён с золотой ложкой во рту. Когда в базовый набор по умолчанию входит огромный старинный особняк, акции и облигации, экономка и личный водитель. Сидя на своём троне, эти люди рассуждают о том, как непродуктивны муравьишки вроде меня — копошатся, копошатся, а толку никакого.

— Знаете, Андрей… Быть просто хорошим человеком недостаточно. Видимо, не в этом мире.

— Может, вы просто недостаточно стараетесь?

Уязвлённо поджимаю губы, откладываю злосчастный пипидастр, чтобы он не стал орудием убийства в моих руках.

— Анюта, нам пора готовиться ко сну. Идём, выберем пену для ванны.

Анюта закрывает альбом, складывает карандаши в коробку. Вперёд меня выбегает из гостиной, а я тороплюсь за ней следом.

— Вера! — Догоняет голос в самом проёме дверей.

Оборачиваюсь.

Градский, подорвавшись с дивана, делает пару шагов в мою сторону, но застывает. Сжимает челюсти так крепко, словно всеми силами пытается удержать во рту слова, что просятся наружу.

— Это прозвучало крайне неудачно, — выдыхает он наконец. — Я не имел в виду, что вы мало стараетесь.

Молчу. Жду.

— Скорее наоборот, — добавляет после короткой паузы, чуть хмурясь. — Вы и так делаете больше, чем от вас требуют. И больше, чем многие на вашем месте стали бы делать.

— Значит, проблема не во мне, а в том, что я неправильно улыбаюсь