Янтарная плоть - Мари Пяткина

Натан понятия не имел о временных промежутках, ему казалось, что всё происходящее — бессмыслица, продолжение оксюморона, в который его ввергла неверная Настя, и с тех пор нормальная жизнь уже не возвращалась, забыв о Натане, как о мелочной потере. Впрочем, спорить он не стал и от фонаря поставил в отчёте час ночи и полтретьего.

Едва его приняли в уютную компанию шарлатанов и безумцев — чужие сонные отчёты покатились снежным комом. Ими команда делилась, по-семейному сидя на вкусовых сосочках вокруг огромного рта анабиозного моллюска.

— В одиннадцать тридцать я увидел ксеносвинью на коньках, — читал очкарик Ли, обладатель раскосых глаз и длинной, тонкой бороды, а ля император. — Она на скорости пробила Великую Стену и скрылась в Китае. Я заглянул в дыру, проделанную её могучим телом, и оказался в комнате с самоваром, за коим сидели оная свинья с петухом в серьгах и кимоно.

— Пиздишь, мой косоглазый побратим, — перебил его Василий.

— Когда мы вынуждены слушать ваши собственные влажные мечты о фелляции — так это сон, но когда вы слышите чужое приличное сновидение — рассказчик, безусловно, лжёт, — с неприязнью ответил Ли.

В эту ночную смену Натан попал вместе с чешским экстрасенсом Петером, человеком высокомерным и неприятным, презирающим научных сотрудников — он единственный из всей команды не имел профильного образования, зато гордо носил титул победителя шоу экстрасенсов, где, якобы, безошибочно нашёл преступника по фото с места преступления, отчего теперь имел кличку Нострадамус.

— У тебя могущественный враг, — сказал ручейный Нострадамус Натану вместо приветствия при первой же встрече. — Вижу, ждёт тебя впереди экзистенциальный криз, большое испытание, возможно — смертельное.

— Когда рак на горе свистнет? — с ухмылкой спросил Натан, думая, что это расплывчатое предсказание применимо к кому угодно в его личной ситуации: покопавшись в памяти, любой человек найдёт кого-нибудь на роль врага, отыщет и причину для вероятного криза.

Кажется, недоверие чеха оскорбило.

— Раки не свистят, — буркнул Петер, и больше на отвлечённые темы не заговаривал.

Они сменили дневную группу ровно в десять вечера и оба легли навзничь, уткнувшись бородами в инертные усы цефалота-крошки, обители ноль-первого. Натан думал о Костике, о доме, к которому ещё не успел привыкнуть, и за которым не успел соскучиться, о том, что не кормил сегодня губок, хорошо бы, чтоб парни насыпали им мелкой рыбы. Он стал думать о рыбе, и постепенно опустился в сон, в котором рыбачил на закидную удочку под ясными лучами утреннего солнца. Вдруг нечто огромное клюнуло на крючок, потянуло сильно, и утащило Натана с песчаного берега в воду. Он намотал на рукав закидушку и пытался вытащить свою добычу, но и рыба поймала Натана: потянула в глубину, в самый омут. Натан подумал во сне, что не видел добычу, может и не рыба это вовсе, а реликтовый крокодил или даже разумный абориген. Он задыхался в воде, пытаясь распутать леску, наконец сбросил её вместе с курткой, всплыл — а на дворе уже ночь, хотя ловил утром. Натан выбрался на берег и стоял в темноте, холодный и мокрый, почему-то весь в чешуе, сам как рыба, и чешуйки в лунном свете отблёскивали серебром. Он огляделся — берег пропал, он снова был на работе, чешуя превратилась в защитный комбез, а вода — в усики цефалота, но сон продолжался, пусть и сменил тональность: створка моллюска, она же — стена комнаты, водянисто пошла рябью перед его глазами, как бывает лишь во сне. Нечто прозрачное и жидкое, едва заметное лишь по движению воздуха, протекло бесшумно и плавно, и Натан тут же потерял свою странную визуальную цель, призрак, галлюцинацию. Он протёр глаза кулаками и чуточку привстал, повернувшись.

Петер крепко спал, выводя горловые рулады прямо в усики, ему снился завтрашний отчёт, как обычно — путаный и пафосный. Губка тихо ползла по стене, обсасывая конденсат с пустой выемки. У биокапсулы с ноль-первым, успевшей стать для Натана привычной деталью интерьера, биологическим аппаратом для продуцирования живой воды, стояла голая девушка. Да, в чём мать родила. Высокая, очень молодая, с небольшой упругой грудью, прямой осанкой, с рельефным и фактурным, спортивным телом, она походила на легкоатлетку, к примеру бегунью. Правую руку девушка прятала за спиной. Треугольник внизу плоского живота темнел кудрявым волосом. Ему никогда не нравились бритые девушки, было в них что-то инфантильное, как и в мужчинах, любителях оных, словно они недостаточно выросли, и не были готовы к сексу со взрослой женщиной. Кажется, Натан переобщался с гормональным Василием или просто преисполнился собственным тестостероном, и теперь тоже снил эротику. Сейчас она подойдёт, одарит его тёрпкой и сладкой лаской, и Натан проснётся с напряжением в паху…

Но девушка, не обращая внимания на смену, достала из-за спины инсулиновый шприц, деловито сняла колпачок, сделала прокол в мягком основании пузыря биокапсулы и набрала миллилитр амниотической жидкости. Руки её украшал серебристый длинный маникюр, она сноровито пользовалась шприцом. Затем надела колпачок и медленно повернулась. Натан разочарованно вздохнул. Сперва он решил, что к её, симпатичному, в сущности, лицу с тонкими чертами что-то прилипло. Затем разглядел в свете слабой флюорисценции внутреннего цефалота: на щеке у неё имелся обширный дефект кожи, большое родимое пятно из тех, которые невозможно удалить хирургически, и люди всю жизнь комплексуют, уверенные в собственном уродстве. Только не чёрное, а серебряное, пушистое, покрытое короткой шерстью. Конечно же, если бы Натан мог влиять на собственные сновидения, он бы создал девушку без малейшего изъяна, но в любом случае этот сон был гораздо интереснее рыбалки, и он смотрел на девушку во все глаза. Соски её небольшой груди топорщились от холода, маленькие и круглые, как шарики, с небольшой ареолой, чуть более пигментированной, чем белоснежная кожа. Белоснежная? Нет, кожа девушки была светло-серой, такой же, как окостеневшие внутренние створки анабиозного цефалота, и только ноги казались серо-зелёными, как спинка моллюска, по которой ходила. Она сделала шаг и замерла подобно рисунку, отчего полностью слилась со стеной, но раз увидев её, Натан уже не мог развидеть и, приподнявшись на локте, пожирал глазами, кажется, даже рот открыл. Девушка растерянно смотрела на него, затем опустила взгляд на спящего Петера, мельком оглянулась и напряглась, как для прыжка, сжимая шприц с украденной живой водой в одной руке, и хищно выставив вторую, словно собиралась вцепиться ему в глаза своими ногтями, длинными и острыми, похожими на