Янтарная плоть - Мари Пяткина

— Расскажи, как твои дела, — начал инспектор. — Чем ты занимаешься обычно? Давай знакомиться.

— Гуляю, — заученно ответила Каа в медицинскую маску, удачно скрывающую пятно. — Смотрю за животными. Занимаюсь бегом, прыжками в длину, гимнастикой.

— С тренером в секции?

— По роликам.

— Мне покажешь?

Каа недоверчиво посмотрела на него, затем на маму. «Хорошо прячься» — с тревогой повторили её глаза, и она, симулируя неловкость и медлительность, встала на руки, затем на мостик, и вновь поднялась на ноги.

— Ого, — прокомментировал инспектор. — В спортивное училище не хочешь?

— Нет.

— Почему?

— Я урод, — грубо ответила Каа, приспустила маску, демонстрируя пятно, и снова надела. — Надо мной все смеются.

— Она подвергалась буллингу в школе, — поспешно сказала мать.

— Я знаю, чем закончился буллинг, — нейтрально заметил инспектор, ненадолго отключая камеру, — я читал её дело. Как у вас колонией не закончилось — не понимаю. Подкуп?

Этот холодный, нездоровый и пожилой мужчина был неприятен Каа.

Её сестра ходила в школу, а она — нет, бросив её после того самого, последнего буллинга. Тогда же и поняла, что гораздо сильнее сверстников, которых расшвыряла, как щенков, вспоров плечо главному придурку, хотя целилась в морду, даже успела сказать ему: «Будем уродами вместе». Она не забудет его ужас и визг. Этот, ещё детский нервный срыв и показал Каа преимущества мутации. Впоследствии учиться пришлось дистанционно. Вместо аттестата Каа выдали справку о завершенном домашнем обучении. Баллы она набрала неплохие, самостоятельный твёрдый средний балл, достаточный для ПТУ или курсов, но после школы никуда не поступила, не хотела, да и не могла. А мать боялась лишиться её — мутация плохо контролировалась, проклятое пятно временами само по себе жило, шерсть шевелилась и дыбилась в адреналиновые моменты, кожа меняла оттенок, маскируясь под окружающие предметы, стоило лишь на секунду ослабить контроль. Вот и сейчас Капелька изо всех сил контролировала себя, пристально глядя на руки.

— Простите, а что случилось с Людмилой Андреевной? — наконец не выдержала мама. — Мы с нею восемь лет работали.

— Людмилу Андреевну забодал рогач, — спокойно пошутил инспектор, а Каа рассмеялась, услышав старую браконьерскую поговорку из уст затянутого господина с папкой, наручным компом и камерой.

— Я сказал что-то смешное? — холодно поинтересовался инспектор. — Признак социопатии — радость при известии о трагической смерти человека. Я сделаю пометку в твоём деле.

— В каком смысле? — растерянно переспросила мать.

— В прямом, — инспектор поднял на неё глаза и мешки под ними. — Кстати, на ферме, подобной вашей, в северо-западной проекции. Проверяла жилищные условия годовалых близнецов, когда с пастбища вырвался самец в гоне, разрушил ксенозабор, затем стену фермы. Забодал хозяйку и Людмилу Андреевну.

— Какой ужас, — пробормотала мама.

Каа подумала, что самое время «хорошо спрятаться», она сложила ладони и спросила:

— А детки? Близнецы?

Она не могла пожалеть теоретических чужих детёнышей, которых ни разу не видела, но чувствовала: так сделать правильно. «Лес — жестокое место», — подумала она. Если Каа хотела есть, то убивала слабых детёнышей животных, а взрослый рогач, или монт, как его называли мусты, зверь самый опасный, даже стая уходила с его дороги.

— Не пострадали, — ответил инспектор, — но Иномирье — не место для ребёнка, я всегда это говорил и буду говорить. Вернёмся к нашему вопросу. Где ваш врачебный осмотр?

— Его нет, — просто ответила мать.

Каа почувствовала, что шерсть на пятне встаёт дыбом и максимально сконцентрировалась на контроле.

— Прививочная карта?

— Стандартный Глобал раз в три года, — ответила мать поспешно. — У нас своя медкапсула.

— К следующему моему визиту через месяц, пожалуйста, пройдите полный врачебный осмотр.

— Но я здорова! — возразила Каа. — Даже простуды нет.

— Я рад за тебя, — кивнул ужасный человек, — однако результат осмотра нужно прикрепить к твоему делу. Халатно дела вела Людмила Андреевна, царство ей небесное, хотя была добрейшей души персоной.

Он обошел станцию и в пищеблоке столкнулся с отчимом, лишённым общего семейного собрания. Тот листал наручный комп.

— Новостями интересуетесь? — спросил инспектор. — Вы, как понимаю, здесь тоже проживаете.

Отчим лучезарно улыбнулся, как один умел, и вывел на экран голограмму — рисунок из жития святых.

— Чаю? Кофе? По пятьдесят? — спросил он, вставая навстречу с рукопожатием, словно рад был инспектору как дорогому гостю и старому приятелю.

— Не пью, — пряча руку в карман, ответил инспектор.

Каа готова была поклясться, что ещё секунду назад в его ладони не было денег, но вдруг купюра в двести янтарных кредитов появилась как по волшебству, словно умела маскироваться не хуже неё самой.

— Имеется отличный окорок домашнего соления, — вкрадчиво заметил отчим.

— А у меня имеется язва двенадцатиперстной кишки, — печально поделился инспектор.

Его тон заметно потеплел, отчим украдкой подмигнул им с матерью, и Каа успокоилась.

— Не ссыте, нарисуем ей медосмотр, — сказал он, когда инспектор ушёл, — таким же макаром.

Весь остаток дня Каа провела дома, ходила весёлой и думала, что отлично пряталась, и что семья всегда — сила, даже такая слабая.

Ещё она думала о том, что люди сами создают свои темницы с решётками из правил и кодексов, воздвигают стены из сомнений, глупостей и нормальности, а потом живут там и мучаются. А сломать их можно, только найдя в себе силы уйти.

Глава 8

Палец

Перчатку он выменял у Гены Заёбушка, хрупкого больного зека. В карьере тот не работал, ибо не мог вкалывать со спиною, искривленной в букву z. В прежней жизни он служил в казначействе, а срок мотал за гигантскую растрату казённых янтарных кредитов, спущенных на женщин и попойки. Вместо обычных для прочих зеков лагерных работ, казнокрад убирал бараки, мыл казарму вохровцев, душевые и пищеблок, отчего у Гены всегда водились перчатки для уборки. Вован сперва носил на правой руке простую, рабочую, а потом уже надел латексную перчатку Заёбушка, та сидела как влитая, не мешала, не вызывала особых вопросов. И надёжно скрывала палец.

Что бы Вован не делал — о пальце он забыть не мог. Когда случались свободные минуты в одиночестве (не так и часто), он аккуратно приспускал перчатку с внешней стороны ладони и ебоглазил на огненные