Непокорённые - Валерий Николаевич Ковалев

Пока он чем-то гремел в жилище, парни занялись поляной. Одни стали мыть лук и огурцы с помидорами во дворе у колонки, другие, сорвав по бергамоту, с удовольствием зачавкали, а прапор по фамилии Мороз, достав финку, начал пластать сало с колбасой и хлеб.

— А хотите стих? — довольно ухмыльнулся он, когда хозяин принес из дома граненые стаканы и банку маринованных лисичек собственного приготовления.

— Валяй, — сказал кто-то из парней, водружая на стол первую пару «Луга-Новой»[43].

Як романтично пахне ковбаса,

І помідори в банці зашарілись.

А в пляшєчці, дбайливо, як роса,

Горілочка холодна причаїлась! —

прочувствованно начал Мороз, притягивая к себе внимание.

— Пушкин ты наш, — умилился майор. — А ну, давай дальше.

…І сало ніжно зваблює тільцем,

І хліб наставив загорілу спину,

Якщо ти млієш слухаючі це…

Чому ж ти, б… не любиш Україну?! —

взмахнув ножом, закончил пиит, и все дружно заржали.

— Сам придумал? Здорово!

— Не, — помотал прапор головой. — Автор неизвестен.

— Ну, тогда к столу, — сделал радушный знак хозяин.

Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.

На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.

У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.

Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.

Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов — мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.

Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.

— Ну, будет, будет, — потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.

— А где батя? — расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.

— В саду. Зови его, будем завтракать.

— Понял, — ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.

За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.

— Здорово, батя! — пожав старику руку, уселся рядом.

— А мы уж тебя заждались, — оживился тот. — Вот, собираю урожай, — кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.

Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.

— Ну, как дела на службе, сынок? — затянулся сигаретой отец.

— Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.

— Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, — вздохнул Иван Петрович.

— Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.

— И то дело, — кряхтя, поднялся старый шахтер. — Бери корзину.

На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.

— Зря потратился, сынок, — сказал Иван Петрович. — У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.

— То так, — поддержала его мать, налив сыну чая.

— По хозяйству надо чего помочь? — прихлебывая его, спросил у отца Сашка.

— Да нет. Все в порядке.

— Ну, тогда я проскочу к Оксане.

— Хорошая дивчина, — посветлела лицом мать. — Сколько лет встречаетесь, пора бы и жениться.

— Точно, пора, — взглянул на сына отец. — А то гляди, бобылем останешься.

— Не останусь, — рассмеялся сын и вышел.

Оксаны, живущей на соседней улице, дома не оказалось, её бабка сообщила, что внучка на работе, и Сашка на мотоцикле пострекотал туда, захватив подарок. Им было янтарное ожерелье, на которое лейтенант копил несколько месяцев со своего жалованья.

Проскочив утопавший в зелени Стройгородок, мотоцикл свернул к ЦГБ, расположенной в старом парке, и встал у одного из корпусов. Взбежав по ступенькам на крыльцо, Шубин потянул на себя стеклянную дверь и оказался в вестибюле с больничными запахами.

— Здравствуйте, теть Маш, — сказал сидящей за перегородкой пожилой женщине. Та, мелькая спицами, что-то вязала.

— И тебе, Шурик, не хворать, — качнула та сидящими на кончике носа очками. — Ты никак к Оксане Юрьевне? Она на втором этаже, в процедурной.

— Спасибо, — улыбнулся Сашка и шагнул к лестничному маршу.

Найдя на втором этаже нужный кабинет, постучал. Оксана, в белой шапочке и халате, сидя за столом, что-то писала.

— Ой, Сашка! — обрадовалась она. — Каким ветром?

— Степным, — белозубо рассмеялся гость. — А это тебе, — извлек из кармана и протянул девушке узкий пенал. — Подарок.

Та взяла, отодвинула крышку и прошептала:

— Красивое какое, будто солнце…

— Балтийский янтарь, — улыбнулся гость. — По поверью делает владельца красивее. Хотя этого у тебя и так с избытком.

Оксана действительно была такой. Среднего роста, с точеной фигуркой и черными очами, как её тезка из гоголевских «Вечеров близ Диканьки».

— Кстати, — наклонился к столу Сашка, — ты когда заканчиваешь? Есть предложение смотаться на Донец, искупаться.

— В три, — чмокнула его в щеку доктор, после чего встала и примерила украшение у висящего на стене зеркала.

— Саня, ты у меня такой! — обернулась, сияя глазами.

— Ну, ладно, ладно, — поднялся со стула ухажер. — Значит, в четыре я у тебя.

Когда