Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Вот, Алиса, нарисуй.

Вспомни, как ты была счастлива. Как светились от любви.

А потом вспомни, как ты потеряла всё. Меня. Себя. Его.

Вот тебе кисти. Вот тебе гонорар. И вытащи себе душу, нарисуй мне на потеху.

Теперь я в этом уверена абсолютно. Этот заказ — не совпадение.

Это Тимур.

Он знал, что я приду. Знал, что возьмусь за работу.

И теперь, как будто… наслаждается. Тем, что я буду заново оживлять на стене самый светлый и самый страшный день своей жизни.

«Раскрась, Лиса. Сделай красиво. А я буду смотреть».

И в этой мысли — что-то невыносимо болезненное. Как будто меня раздели до гола и вывели на сцену, под аплодисменты прошлого, которое не отпускает.

Я чувствую, как внутри поднимается волна. Глухая. Чёрная. Смешанная с тоской и ненавистью. Мне хочется разбить этот телефон, разорвать контракт, сжечь этот дом вместе с его обитателями. Но я просто сижу, сжимая в руке телефон, и смотрю на своё счастливое лицо, которое теперь кажется чужим.

— 10 —

— 10 —

Из мыслей меня вырывает резкий, вибрирующий звук.

Экран мигает знакомым именем — Мама.

Я тут же принимаю вызов, даже не задумываясь. Сейчас её голос это единственный, что имеет значение.

— Алло? Мамуль, привет.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее, будто ничего необычно в моей жизни не произошло.

— Алисонька… ты как? — голос у мамы тихий, едва слышный, словно каждый звук даётся ей с огромным трудом.

Даже через динамик он звучит ослабшим, будто ей тяжело дышать. Я чувствую её боль, её слабость, и это невыносимо сжимает мне сердце.

Глотаю волну эмоций, которая вот-вот захлестнёт, и натягиваю улыбку, которую она, конечно, не увидит, но, возможно, почувствует в моей интонации.

— Всё хорошо. Правда. Я только что вышла с заказа. Представляешь, получилось, — делаю акцент на этих словах, чтобы она почувствовала облегчение, чтобы хоть на миг забыла о своей болезни. — И… я уже оплатила операцию. Всё в силе. Скоро всё будет хорошо, ты только держись. Тебе нужно набраться сил. Это главное.

На том конце провода наступает оглушающая тишина. А потом сдавленный всхлип, который пронзает меня насквозь. Этот звук — самый болезненный из всех, что я когда-либо слышала.

— Алиса… не надо было, — её голос ломается. — Тебе же самой нелегко сейчас. Я… я бы что-нибудь придумала… Сама как-нибудь. Дом бы продала…

— Мам, — мягко перебиваю, чувствуя, как ком подступает к горлу, а глаза предательски щиплет. — Это не обсуждается. Не смей даже думать об этом. Подвернулся хороший заказ, и я справилась. Всё под контролем. Ты же знаешь, я справлюсь. Всегда справлялась и сейчас справлюсь. Главное, чтобы ты поправилась.

Она плачет. Я слышу, как её дыхание сбивается, как она пытается сдержать рыдания и всё равно не может. Эти звуки разрывают мне сердце, выворачивая его наизнанку.

— Прости меня, доченька… Прости. Лучше дочери — не бывает. Ты столько на себе тянешь… Мне так стыдно…

Её слова, полные вины, ранят сильнее, чем любые обвинения. Я знаю, как ей тяжело, как она винит себя за свою болезнь, за то, что я вынуждена разрываться на части, чтобы ей помочь.

Закрываю глаза, пытаясь сдержать свои собственные слёзы, чтобы не заплакать вместе с ней. Это не стыд, мама. Это любовь.

Моя безграничная, всепоглощающая любовь к тебе. И боль от того, что я не могу просто быть рядом, не могу просто обнять её, пока она плачет, и взять всю её боль на себя.

Я зажмуриваюсь. Ком в горле поднимается выше, душит, не давая говорить.

— Мам, хватит, пожалуйста. — я стараюсь придать тону уверенности, чтобы она почувствовала мою решимость. — Это нормально. Любая бы поступила так же ради своей мамы. На твоём месте ты бы сделала для меня в сто раз больше, я знаю. Я не герой, я просто люблю тебя. Это всё, что тебе нужно знать.

Пауза. Она всхлипывает, но постепенно успокаивается. Словно моя уверенность, мой категорический отказ от её вины, передались ей через километры, дав ей точку опоры.

— И я тебя очень люблю, доченька. Спасибо тебе… за всё.

— Отдыхай, ладно? Не волнуйся ни о чём. На выходных заеду. Мы поговорим обо всём, хорошо?

— Буду очень ждать, доченька. Очень-очень.

Связь прерывается. Я смотрю на погасший экран, и в груди — боль и тепло вперемешку, как две стороны одной медали. Стыд мамы, её беспомощность, её любовь, и моя безграничная решимость вытащить её из этой болезни, чего бы это ни стоило.

Плевать на Тимура. Плевать на эту картину, которую мне предстоит нарисовать. Сейчас есть только мама. И моя обязанность.

Решил меня сломать? Решил снова загнать в угол, напомнить, где мне больно, вывернуть душу наизнанку? Наивный идиот.

Не выйдет.

Я нарисую. Сделаю идеально. Так, как ты хочешь. Сделаю так, что твоя новая пассия будет томно вздыхать, глядя на мою улыбку на стене, на мою безмятежную счастливую улыбку из прошлого.

Ты хочешь воспоминание — получи.

Хочешь поле ромашек? Сарафан, венок, взгляд в полоборота? Да хоть мой портрет на всю стену — подавись. Я буду смотреть на тебя из каждого угла, напоминать о твоём «счастье», о твоём выборе.

Главное — чтобы ты заплатил. Каждую грёбаную копейку. И чтобы мама была жива. И я не раскисну. Не дам себе этой роскоши — плакать, вспоминать, ломаться. Подумаешь, бывший заказ сделал. Мелочь жизни.

Да, сердце щемит. Да, руки дрожат. Да, на этом фото — я до того, как ты выжег меня изнутри дотла. До того, как я превратилась в ту, кто считает каждую копейку, чтобы спасти мать. В ту, что готова продать часть своей души за её жизнь.

Но если ты думаешь, что этим фото ты меня унизишь, что заставишь бледнеть, краснеть, блеять и отказаться от работы… То ты просто плохо меня знал.

Теперь — узнаешь.

Я справлюсь. Я нарисую, пусть даже зубы будут стиснуты, пока работаю, до боли в челюсти. Пусть в голове и крутится тысяча мыслей, как бы не нарисовать случайно фаллический символ вместо ромашек. Пусть каждый мазок будет пропитан моей болью и ненавистью, что копилась годами.

Но нет. Я даже с этим справлюсь. Потому что на кону — не ты и не та память, которую