Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Стою молча, сердце грохочет в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах, но снаружи — ни дрожи, ни слова, ни единой выданной эмоции. Я — стена.

Он тоже молчит. В этом молчании больше эмоций, чем в любом объяснении, больше невысказанных претензий, чем в любом крике. Воздух между нами искрит от напряжения, словно перед грозой.

Я первая нарушаю эту удушающую паузу:

— Ксения позвала? Или сам решился? — В тоне моём сквозит неприкрытый сарказм

Тимур чуть качает головой.

— Нет. Обед тебе привез. Подумал, ты не ела.

Он произносит это просто. Буднично. Словно между нами нет войны, словно всё, что было, — просто досадная заминка, недоразумение, которое можно залить бульоном и заглушить ароматом обеда на вынос. Его спокойствие бесит меня до зубовного скрежета.

Я усмехаюсь. Коротко. Сухо. Без веселья.

— Спасибо, но я не голодна.

Разворачиваюсь к стене, берусь за кисть. Рукам нужна работа, иначе они начнут дрожать, выдавая моё внутреннее смятение.

Тимур не уходит. Он стоит за моей спиной, его присутствие ощущается как тяжёлый груз, как невысказанная претензия, которая давит на виски.

— Алиса, — низкий голос, пронизывает воздух.

Я резко поворачиваюсь. В глазах огонь.

— Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставил? Что ты заставил меня чувствовать? Ты ведь даже не соизволил поговорить со мной лично. Не позвонил, не написал. Просто всучил Ксении заказ — и смылся. И что? Надеялся, что я молча проглочу эту подачку? Нарисую, улыбнусь и поблагодарю за возможность расковырять себе старую, незазывающую рану?

Его челюсти заметно напрягаются. Я не даю ему шанса вставить ни слова, продолжая свой монолог, который превращается в исповедь, полную боли.

— Знаешь, на что это похоже? — продолжаю, чувствуя, как в голосе поднимается ярость, как она кипит в моих венах, обжигая изнутри. — Как если бы ты заказал у бывшей памятник на могилу общего ребёнка, с подписью: «Было и прошло». Вот как это выглядит со стороны, Тимур. Грязно. Жестоко. Потому что из всех наших совместных фотографий ты выбрал именно эту. Где я счастливая, беременная, наивная, ещё не знающая, что всё сломается. Что мы потеряем всё… Что ты разрушишь всё.

Я делаю паузу, переводя дух, а затем почти шепчу:

— И ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе это счастье. На стену. В спальню. Чтобы ты мог лежать здесь… с кем? С Настей? С Ксенией? С кем-то еще? И смотреть, как я улыбаюсь в ромашках, беременная нашим ребёнком, который никогда не родится…

Замираю, глядя ему прямо в глаза, чтобы он не смог увернуться от моего вопроса.

— Скажи, тебе самому не мерзко?

Тимур отвечает быстро, ровно:

— Нет. Это память.

— О чём? — голос почти срывается.

— О том, что я любил. О том, что у меня было всё и как я был счастлив. Я тоже всё потерял.

— Тогда тебе стоило беречь это, — выдыхаю я, и в моих словах — вся боль и горечь прошлых лет, все несбывшиеся мечты.

Он молчит. Мягко кивает. Соглашается. Не оправдывается. В его глазах мелькает что-то неуловимое, какая-то тень сожаления, но я не верю ей.

Конечно, я могу продолжить с ним диалог. Спросить, почему именно я, ведь он мог нанять кого угодно. Почему именно сейчас, а не год назад? Но не хочу. У меня нет сил и желания на это. На все у него найдутся оправдания и свое мнение.

Разворачиваюсь к стене, полностью отворачиваясь от него, будто его и нет вовсе.

— Можешь оставить еду на столе. Я всё равно не поем, пока не закончу.

И больше не смотрю на него. Я снова в работе. Лучше не думать, не вникать, иначе можно сойти с ума…

— 13 —

— 13 —

Тимур

Сижу в своём кабинете, смотрю на экран ноутбука и не вижу ничего.

Буквы, цифры, отчёты сливаются в бессмысленную массу. Потому что всё моё внимание сейчас там, за дверью.

Там, где она.

За два года это первый раз, когда Алиса оказалась так близко ко мне. Не где-то далеко, а здесь в моём доме, за стеной, всего в нескольких шагах. Стоит лишь встать и открыть дверь.

И чёрт возьми, как же этого хочется.

Подойти к ней, вот так просто, не спрашивая разрешения, не слушая возмущений, и обнять. Её, зубастую, колючую, независимую и такую болезненно желанную, до стука в висках, до напряжения в каждой клетке тела.

Пальцы предательски зудят — помнят, как это касаться её волос.

Шелковистых, чуть вьющихся, с тонким ароматом ванили, от которого всегда мутнело сознание. Я слишком чётко помню, как это — провести большим пальцем по её нижней губе, мягкой, тёплой, чувственной, прижать её к себе, вдохнуть её запах и больше никогда не выпускать из рук.

Но я не идиот.

Точнее, больше не идиот.

В лучшем случае она просто залепит мне пощёчину и гордо хлопнет дверью. В худшем — сбежит и больше не даст даже такого шанса, этой хрупкой иллюзии близости, ради которой я и затеял всю эту ситуацию с росписью.

Я откидываюсь на спинку кресла, тяжело выдыхаю, разминая переносицу пальцами.

Нет, Колесников, это не просто «ситуация». И тем более не желание как-то ранить ее. Всё проще, и всё сложнее.

Это одержимость. Чистая, кристальная, без всякой надежды на избавление.

Так уж вышло, что я оказался однолюбом. Какой-то идиотский парадокс. Для меня была, есть и будет только одна женщина. Алиса.

И сколько бы ни прошло времени, сколько бы я ни пытался выжечь её из себя работой, сделками — ничего не меняется.

Вот такая нелепая ирония для матерого мужика, прошедшего через бизнес, переговоры на грани и тяжёлые сделки, от которых у любого другого нервы бы сдали ещё в первые годы карьеры.

Но моё главное поражение случилось не за столом переговоров, а тогда, когда я потерял её.

Потому что это Алиса развелась со мной, а не я с ней. Я был готов на все, чтобы удержать ее. Да хоть выжечь клеймо виноватого на себе, только бы она осталась. Но… она ушла. Гордо, холодно, не оборачиваясь.

После развода я не исчез. Незримо, на расстоянии, всегда рядом.

Я слишком хорошо знал её гордость — эту упрямую, дикую гордость, из-за которой она ни разу, даже в