Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Конечно, «личные обстоятельства». Фыркаю, отбрасываю телефон на диван и тут же принимаю решение: поеду к маме. Все равно видеть их всех завтра нет никакого желания.

Мама сейчас в больнице. Ей на днях будут делать операцию, поэтому выходной сейчас как нельзя кстати.

На следующий день я приезжаю к маме с пакетом фруктов и домашней едой.

Мама сидит на кровати, облокотившись на подушки. Она, как всегда, встречает меня улыбкой — такой, от которой на секунду забываешь, что через пару дней ей предстоит серьёзная операция.

— Вот и моя девочка, — мягко произносит она, слегка подаваясь вперёд. — Иди обниму.

Я присаживаюсь на край кровати, осторожно обнимаю, чувствуя её тёплые, но ослабевшие руки. Запах больницы, дезинфицирующих средств, смешанный с её родным запахом. Я стараюсь запомнить его.

— Мам, ты как? — спрашиваю с волнением, хотя знаю, что она скажет.

Она чуть качает головой, а после беспечно отмахнувшись, нарочито бодро произносит:

— Лучше всех. Что со мной будет?

Поджимаю губы и делаю вид, что поверила ей. Мы сидим на больничной койке, распивая чай из пластиковых стаканчиков, и я рассказываю маме про погоду, про то, что купила ей мягкий халат на послеоперационный период.

Она слушает, но я вижу, как она время от времени чуть прищуривается, будто пытается поймать что-то невидимое в моих словах. Она всегда была такой. Она видела меня насквозь.

— А ты где сейчас работаешь? — спрашивает она вдруг, делая вид, что вопрос обычный, но голос выдаёт осторожное любопытство.

Я понимаю, что вот он, момент, когда придётся сказать. Лгать ей — значит потом вывернуться наизнанку от чувства вины. А говорить правду — значит увидеть в её глазах боль. Боль за меня.

— У… Тимура, — признаюсь, опуская взгляд на свои руки, перебирающие край платья. Слова даются с трудом, они вязкие, тяжёлые. — Он через фирму заказал роспись стены. Деньги хорошие. Да и я не знала, что это он, когда бралась за заказ.

Мама чуть морщится, но ничего не говорит, только ждёт продолжения, а я рассказываю. Про то, что именно он заказал нарисовать, про его сына Богдана и как случайно задела его вопросом про маму, как он обиделся и ушёл. И про то, как теперь внутри сидит липкое ощущение, что я поступила подло, хотя не хотела.

Она молчит какое-то время, потом произносит:

— Знаю, как тебе все это больно. И чувствую вину, что ты вообще туда пошла. Я бы лучше без этой операции осталась, чем смотреть, как ты мучаешься…

— Мам… — начинаю, но она поднимает ладонь.

— Нет, дай сказать. Ты взрослая, ты сама принимаешь решения. Но я знаю, что для тебя видеть каждый день Тимура, быть рядом, когда всё ещё ноет внутри… это испытание. Особенно, когда там ещё и его ребёнок под ногами бегает.

— Да, но я всё равно не хотела его обидеть. Просто… я ведь не знала, — чувствую, как начинаю оправдываться.

— Вот и всё, — кивает она. — Знаешь, в жизни мы часто обижаем людей ненароком. Просто потому, что даже не знаем, где именно у них болит. Ты не в коем случае не чудовище, Алиса. Ты просто человек, который тоже имеет право на боль. Имеет права недолюбливать, не знать, не понимать всех. Тебя, кто понял? Кто учел твою боль? В этом доме никто не подумал, каково тебе рисовать эту картину, каково видеть некогда любимого мужа и его ребенка. Хорошо хоть Насти там нет, а то еще бы и она давала бы тебе советы под руку.

— Да уж… — я чуть усмехаюсь, и в этой усмешке вся моя горечь. — Понимаешь, мам, я же даже не хочу с этим мальчишкой сближаться. Он как живое напоминание о всём том, что я потеряла. Да и кем я ему стану? Проще сразу установить жёсткие границы. Пусть думает, что я плохая, лишний раз не прибежит и не станет со мной разговаривать. Не смогу я слушать про его жизнь, про маму, про папу и их счастливое семейство. Я просто не выдержу.

— Правильно. И не сближайся. Ты не обязана, да и кто может тебя заставить? — мягко перебивает мама. — Не надо искусственно тянуться к тем, с кем тебе не хочется общаться. Нужно быть честной. Тогда и тебе будет легче, да и мальчик не нарисует себе ненужных иллюзий. У него есть отец, он же не круглый сирота. Да и с мамой может быть всё не так плохо, как тебе показалось. Да даже если там случилось что-то ужасное, точно не ты в этом виновата, доченька.

Мама берёт мою руку, чуть сжимает, и её тёплое, родное прикосновение согревает самую душу.

— Знаешь, тебе скорее всего не понравится то, что я скажу. Но если откинуть, что Тимур мой бывший зять и сделал моей дочери больно, то он меня приятно удивил. То как он сейчас живёт многое говорит о нём, как о человеке. И если откинуть обиды, то гораздо лучше, что парнишку он не бросил. Мужчины часто не хотят возиться с детьми от прошлых отношений. Женщины это оправдывают: "Он не платит алименты, зато у нас всё в семье остается". Думают — молодец. Но это не молодец. Это плохой человек. И если жизнь с таким треснет, всё это вернётся к тебе. Он заведёт нового ребёнка, а твой станет для него обузой.

Слушаю ее смотря в одну точку.

— Женщины свято верят, что с ними он станет другим. Не станет. Пил — будет пить. Бил — будет бить. Изменял — изменит. Бросил без денег — бросит снова. Это не "та бывшая" была плохая, а он с тобой — особенный. Это показатели человека. Меняются они крайне редко.

Она отпускает мою руку, чуть вздыхает.

— Но в одном Тимур молодец. Он не бросил мальчишку. Не отказался. Несёт ответственность за свои поступки. И, как бы тебе это ни было неприятно, в этом он поступает правильно. Да, тебе бы было бы проще. Если бы он жил в этом доме один. Но где был бы его сын? Бросил бы он его, тебе бы стало от этого легче? Изменило бы это что-то между вами? Нет. Хоть пусть как отец будет нормальным, если уж как муж оказался… Ну ты сама знаешь.

Я медленно киваю, понимая, что мам