Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

После ужина Олег провожает меня домой. Я сижу, уткнувшись взглядом в боковое стекло, и наблюдаю, как город медленно плывёт за окном. Кажется, что время чуть замедлилось, и даже воздух стал плотнее, теплее.

Мы подъезжаем к моему дому, и я первой выхожу из машины. Словно стараясь быстрее покинуть салон. Шаг — и всё случается мгновенно: каблук соскальзывает, щиколотка предательски подворачивается, и я успеваю только тихо ойкнуть.

— Осторожно, — голос Олега звучит вполголоса, возле моего уха.

Его руки ловят меня так уверенно, что даже мысль упасть кажется нелепой. Он прижимает меня чуть ближе, и в его улыбке проскальзывает лёгкая насмешка.

— А то мне придется тебя не только возить, но и на руках везде носить.

— Да я сама… — отвечаю, но смех всё же вырывается из груди.

— Держись крепче, героиня, — Олег шагает по лужам, не обращая внимания на брызги, и несёт меня к подъезду, словно это самое естественное в мире.

И именно в этот момент всё тепло обрывается, как будто кто-то роняет на меня ведро ледяной воды.

Возле подъезда стоит — Тимур.

Высокий, тёмный, неподвижный, словно часть ночи. На нём всё просто: рубашка, заправленная в тёмные брюки, но в его облике есть то напряжение, от которого мурашки бегут по спине. Плечи чуть поданы вперёд, руки в карманах, но не для тепла — а чтобы, кажется, сдержать себя. Челюсть сжата, под скулой ходит жёсткая мышца.

И взгляд.

Он прожигает Олега насквозь, останавливаясь на его руках, которые всё ещё держат меня. Этот взгляд не просто злой — в нём есть собственническое, хищное, то, что я когда-то знала и, казалось, забыла. Но вот он — тот самый Тимур, который не терпит чужих рук там, где, по его мнению, должно быть только его касание.

У меня в груди всё сжимается. Смех растворяется без следа. И в какой-то миг мне кажется, что в воздухе между ними уже пахнет грозой — сухой, тяжёлой, готовой сорваться в любой момент.

— 20 —

— 20 —

Тимур

Утро.

Тяжёлое, как свинец. С того момента, как открыл глаза, уже знал, что этот день будет паршивым. Не то чтобы я верил в предчувствия, но это ощущение — оно не про мистику. Оно про опыт. Когда ты уже проходил через подобные дни и точно знаешь: всё пойдёт не так, и единственное, что от тебя требуется, — дожить до вечера, не потеряв лицо.

Мы едем к Насте.

Я ненавижу этот путь.

Эти однообразные улицы, одни и те же перекрёстки, серые дома, облупленные фасады — всё как зарубки на карте моей личной истории. По ним можно отследить, как постепенно рушилась жизнь: дом за домом, поворот за поворотом, шаг за шагом.

Каждая кочка на дороге будто напоминает, что я везу сына туда, где его ждёт не радость, а пустота. Но Богдан этого не понимает. Для него слово «мама» всё ещё звучит, как в детстве: мягко, светло, без сомнений. Он верит, что за дверью её комнаты всё будет как раньше. Что стоит лишь войти — и время отмотается назад, вернёт то, чего уже не вернуть.

В супермаркете он носится между стеллажами, как маленький вихрь. Ноги мелькают, руки тянутся ко всему сразу. Он не ходит — он летает.

— Это мама любит… и это… О, а вот это мы вместе ели! — говорит он, не останавливаясь, даже не оборачиваясь. Скидывает всё в корзину так, будто она бездонная.

И сегодня я не говорю «хватит». Не напоминаю, что сладкое вредно, что всё это не влезет в пакет. Мне всё равно. Пусть берёт, что хочет. Пусть хоть весь багажник забьёт «вкусняшками». Главное — чтобы мы быстрее закончили, и я смог выдохнуть.

Я иду за ним молча, держа корзину, и чувствую, как в груди стягивается тот самый невидимый стальной обруч. Знакомое ощущение. Давление внутри поднимается, словно я не продукты везу, а бомбу с часовым механизмом. И знаю точно — время на табло почти вышло.

Он сияет, полный предвкушения. А я уже знаю, чем всё закончится.

Чем ближе подъезжаем, тем тяжелее становится дышать. Лёгкие будто наполняются песком, а не воздухом. И я тяну эту машину вперёд, как будто тащу за собой грузовик

Дверь открывает Людмила.

Пожилая женщина, добродушная от природы, но с глазами, в которых усталость уже поселилась насовсем. У неё мягкие морщины у глаз, руки с тонкими пальцами. За это время она из наемного сотрудника превратилась практически в члена семьи.

Она видит Богдана — и улыбается так, будто перед ней не просто мальчик, а родной внук.

— Ой, Богданчик, здравствуй, дорогой! — она наклоняется к нему, обнимает, чуть качает в этих объятиях, как будто он ещё совсем маленький. Поглаживает медленно и ласково по голове.

Сын моментально расцветает.

Сбрасывает ботинки прямо на коврик, рюкзак швыряет к стене, и бежит со всех ног в комнату, даже не дождавшись приглашения.

Я же с пакетами иду за Людмилой на кухню.

— Как она? — спрашиваю, хотя уже заранее знаю, что этот ответ будет хуже любого молчания.

Людмила не отвечает сразу. Только опирается ладонями в край стола и глубоко вздыхает. Долго, тяжело. Как человек, который устал таскать в себе чужое горе.

— Хуже, чем в прошлый раз, Тимур, — наконец произносит она. — Я бы… я бы уже больше не возила сюда Богдана.

Пальцы сами сжимаются на ручке пакета.

— То есть? — голос выходит ровным, но под кожей уже начинает зудеть.

— Болезнь прогрессирует, — тихо говорит она, стараясь не смотреть мне в глаза. — Сознание путается. Память… она уходит. Всё быстрее. Настя забывает простые вещи. И людей… тоже.

В горле становится сухо, будто там песок. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не успеваю.

В коридоре слышатся быстрые шаги, и в кухню влетает Богдан.

Глаза в слезах, мокрые ресницы слиплись, по щекам стекают тонкие дорожки, которые он даже не пытается вытереть. Губы дрожат, дыхание сбивается.

— Папа… — он хватается за мой рукав, цепко, как будто если отпустит, то упадёт в какую-то пропасть. — Папа, мама… мама меня не узнаёт. Она спросила, чей я мальчик… и как меня зовут…

И всё.

Мир вокруг как будто обрывается.

Нет кухни, нет Людмилы, нет запаха чая — только мой сын,