Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Я всегда знал, что рано или поздно это случится. Мне говорили. Предупреждали.

Но знать и видеть — это разные вселенные. Готовишься к этому морально заранее, думаешь, что сможешь быть опорой. А на деле выходит хреново…

Ему всего несколько секунд понадобилось, чтобы из радостного, сияющего мальчишки, который бежал к маме с пакетами любимых вкусняшек, превратиться в растерянного маленького человека, которому только что подрезали крылья.

Я вижу, как он пытается вытереть слёзы ладонью, но у него не получается. Вижу, как он ищет в моих глазах объяснение — почему мама вдруг перестала его помнить, и что он сделал не так.

И мне хочется соврать, что это случайность, что она просто устала. Но я знаю — он уже понял. Дети всегда чувствуют.

Мне жаль Настю. По-человечески жаль, потому что болезнь стирает её жизнь по кускам.

Но сердце рвёт не из-за неё.

Сердце рвёт от того, что мой сын только что узнал, что человек, которого он любит без условий, уже частично живёт в другом мире. Мире, где его нет.

— 21 —

— 21 —

Я опускаюсь на корточки рядом с Богданом. Его глаза красные, влажные, ресницы слиплись от слёз, и он смотрит на меня снизу вверх так, будто только я способен удержать его мир от окончательного краха. Кладу ладони ему на плечи.

Людмила тоже подходит, её руки ложатся ему на спину, мягко, успокаивающе, словно она пытается спрятать мальчишку от всей этой боли. Но спрятать невозможно.

Сын дрожит всем телом, потом резко утыкается мне в грудь, и пальцы его вцепляются в мою рубашку. Он словно держится за меня так, будто я последний, кто остался у него в этом мире.

И в этот момент я понимаю: туда, в комнату, его больше не затащишь. И я даже не имею права пытаться. Ему и так больно. Зачем добивать?

— Мама болеет… Но ей станет лучше, — выдыхаю, почти шёпотом.

И сам слышу, как это звучит фальшиво. Враньё звенит в воздухе, но что мне остаётся? Я не могу сказать ему правду — что «всё хреново и будет только хуже». Мужчина не имеет права на слабости. На сомнения…

Он вжимается в меня сильнее. Людмила гладит его по голове, шепчет что-то своё, простое, тёплое. Но Богдан мотает головой, всхлипывая так, что у меня внутри всё сжимается.

— Она… не помнит меня, папа. Она не знает, кто я…

Сжимаю зубы так, что скрип стоит в висках. Я привык все решать. Всё можно переломить, додавить. Но тут… всё, что я могу — забрать его отсюда. Просто увести. Спрятать. Хоть так сохранить ему кусок нормальной жизни.

— Мы поехали, Людмила, — коротко киваю, голос глухой.

Она смотрит на меня с пониманием, без лишних слов. Только вздыхает, долго и тяжело.

— Поезжай, солнышко с папой. Отдохни. А я позабочусь о твоей маме.

Сын даже не поворачивается к комнате. Даже не думает шагнуть туда. Вот и хорошо. Хватит. Уже и так слишком много для одного маленького сердца на сегодня.

Мы садимся в машину. Я завожу двигатель и бесцельно катаюсь по городу. Просто чтобы колёса крутились.

Торможу у киоска и беру Богдану мороженое. Он к нему так и не притрагивается. В парке покупаю сахарную вату, сын без энтузиазма смотрит на нее.

Я понимаю, что всё это выглядит нелепо. Жалкие попытки создать ребенку иллюзию нормального детства. Только плохо у меня получается. Отвратительно. Будто я пытаюсь скотчем склеить разбитое зеркало.

У меня в душе бетонная плита. Груз, от которого не сбежать. Отправляю Богдана на карусель он впервые улыбается. Хрупко, как ребёнок умеет. Так, что сердце рвёт ещё сильнее.

Сижу на скамейке, смотрю, как он машет мне, и чувствую, что сжимаю кулаки до боли. Я глотаю злость, бессилие, усталость. Всё то, что в груди копится слоями, как яд.

И всё же внутри только одно желание: сейчас рядом должна быть Алиса.

Я даже представляю это. Как было бы. Обнять её, уткнуться носом в её волосы, вдохнуть этот привычный запах её кожи. Услышать её какую-нибудь язвительную фразу и поймать в этих словах не насмешку, а поддержку.

Она всегда умела подколоть так, что становилось легче. С ней пустота в груди не так сильно зияла. Она была надежным тылом. Тихой гаванью, куда я возвращался и мне было хорошо…

Входящий звонок выдёргивает из мыслей.

На экране — мама. Я сразу знаю: если не возьму, она всё равно перезвонит, пока не добьётся. Отвечаю.

— Ну что, как съездили? — спрашивает с тревогой.

Она всегда очень хорошо чувствовала меня, даже на расстоянии.

— Так себе, — отвечаю сухо. Голос будто чужой.

— Дай Богдана к телефону.

Сын как раз возвращается и я протягиваю ему трубку. Он меняется на глазах и оживляется. Мать умеет его переключить. Он слушает её, кивает, словно она прямо рядом. И в этот момент я понимаю: у женщин есть эта чёртова магия. Они лечат детей словом. А мы… мы можем оплатить его нужды, защитить, ну и научить молоток держать.

Боль мы глотаем молча. Сами не знаем, как с ней справляться, так как можем этому научить?

Потом он протягивает мне телефон.

— Она тебя зовёт.

Подношу к уху.

— Слушаю, мам.

— Заезжай, сын, — говорит она так просто, будто речь о хлеб купить. Но я слышу между строк: «Я знаю, как тебе тяжело. Приезжай. Я хочу помочь». — Скучно без вас. Хочу внука увидеть.

Я соглашаюсь. Конечно соглашаюсь. Богдану нужно выдохнуть, ему нужен островок спокойствия. И этот остров — у моей матери.

Везу его в соседнюю область, дорога длинная, пустая, серое небо нависает над трассой, будто придавливает крышу машины. Богдан на заднем сиденье то дремлет, то оживлённо рассказывает, что «бабушка испечёт пирог, как всегда». И я молчу. Мне не о пирогах думается…

А ведь ещё пару лет назад я и представить не мог, что буду так возить его куда-то. Машина, трасса, ребёнок на заднем сиденье — как будто это всегда было моей жизнью. Но нет. Если быть честным, я вообще не собирался забирать Богдана к себе. Не хотел.

Максимум, на что был готов, — это роль воскресного папы. Заехал, купил машинку, выслушал «папа, смотри», погладил по голове и обратно в привычный ритм. Это казалось честной сделкой: