Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Пацан… чужой. Не знакомый мне. Я его даже толком не знал. И особых чувств во мне он не вызывал. Ну был он, и что? Жил ведь и без меня два года и, казалось, нормально жил. А вот уход Алисы — это было тяжело. Настоящая рана, свежая и гноящаяся. И это была моя личная боль, а не какой-то незнакомый мне ребёнок.

Настину болезнь я тоже всерьёз тогда не воспринимал. Ну да, у неё были свои странности. То вспышки смеха не к месту, то слёзы, то обидные слова ни с того ни с сего, то навязчивые идеи. Но я списывал это на характер, на нервы. У кого тараканов нет?

Всё вроде укладывалось в рамки допустимого. Хотя… если честно, уже тогда где-то в глубине я понимал: именно это и стало причиной, почему у нас ничего не вышло.

А потом всё изменилось в один день.

Позвонили из садика. Настя когда-то указала мой номер как запасной, и я даже забыл об этом. Сначала решил, что ошибка. Но голос у женщины был серьёзный: мать на звонки не отвечает, ребёнок давно не посещает группу, оплаты нет. Если так продолжится, его место займут другие.

Я застыл. Деньги-то я давал. Настя всегда уверяла, что у Богдана всё в порядке. Не было жалоб, не было тревоги. Но в груди шевельнулся мерзкий холодок, и я поехал к ней домой.

Дверь открыла весёлая Настя. Болтливая, будто мы виделись вчера и никаких проблем нет. Но растрёпанная, неухоженная. В квартире — хаос. Грязная посуда, вещи в кучу, запах какой-то затхлый.

— Где Богдан? — спросил с порога.

— В садике, — легко отмахнулась она.

Я нахмурился.

— В садике? Мне только что звонили, сказали, что он туда не ходит.

— Глупости, — снова усмехнулась беспечно. — Он там.

И вдруг я услышал… всхлипы. Тихие, жалобные. Не крик, не плач, а звук, от которого у меня внутри все скрутило. Я рванул к балкону.

Осень, прохладный воздух. И там, на полу, свернувшись калачиком, сидел Богдан. В одной майке и трусиках. Замёрзший. Голодный. Он уже даже не плакал. Тихо скулил, как щенок. Маленький, беззащитный.

Подхватил его на руки. Прижал к себе, и что-то во мне сломалось окончательно.

На Настю сорвался. Голос гремел так, что стены дрожали. Она рыдала, клялась, что отвела его в сад, что не понимает, как это случилось. Словно только что проснулась. Хваталась за голову, тянулась к сыну, просила прощения. И только потом стало ясно, что всё это время она просто запирала его на балконе. Часами. Не кормила. Забывала. Сама уходила в свои облака.

И ведь хорошо ещё, что балкон был застеклённый, что погода позволяла. Он не выпал, не простыл до воспаления лёгких. А соседи? Соседи, похоже, просто делали вид, что не слышат.

Вот тогда я и понял: Настя серьёзно больна. И ребёнка с ней оставлять нельзя. Это не странности, не женские тараканы — это диагноз. Это прямая угроза.

И других вариантов не было. Я установил отцовство официально и забрал его к себе. Хоть и не был готов. Хоть и не знал, что делать. Хоть и хотел сбежать. Но выбора мне не оставили.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Богдан дремлет, клюёт носом, щека прижата к ремню безопасности. И каждый раз, когда я смотрю на него, вспоминаю тот балкон. И понимаю: может, я и не был готов к отцовству. Может, не собирался. Может, не хотел. Но теперь это моя жизнь. Мой сын. Моя ответственность.

Богдан оживает, едва переступает порог дома моих родителей. Мама встречает его с распростертыми объятиями.

Я же сажусь на краешек стула в кухне, слушаю их смех и понимаю — задерживаться нельзя. Не хочу обсуждать что-то, не хочу показывать, как внутри всё рвётся на части.

Мама, конечно, чувствует. Она умеет читать без слов. Но я делаю вид, что не замечаю. Пью чай залпом, словно лекарство, и поднимаюсь: «Я поехал».

Богдан остается у нее на пару дней. Так лучше. С ним мама справится лучше, чем я сейчас. Тем более он еще простывший. Она подаст ему чай с малиной, накроет пледом, будет сидеть рядом до утра, если надо.

Выхожу на улицу, и тишина встречает меня глухо, как гул в пустом колоколе. Садясь за руль, знаю: домой не поеду. Не могу.

Машина сама выворачивает руль. Я не думаю. Просто еду.

К ней.

К Алисе.

Фары выхватывают дорогу из темноты, а у меня в груди та самая ломка, знакомая, как никотиновая тяга, только сильнее. Я знаю, что это зависимость. Чистая, голая, без оправданий. Чем сильнее запретил себе — тем жёстче тянет. Я держался. Я убеждал себя, что смогу. Что обойдусь. Что хватит силы закрыть эту дверь и не возвращаться.

Но я жажду её, как воздуха.

Как голодный ищет еду, так я ищу её.

Как мужчина — ту единственную, рядом с которой перестаёт болеть.

И теперь мне плевать, правильно это или нет. Я еду к ней. И никто и ничто не остановит меня на пути.

— 22 —

— 22 —

Подъезжаю к дому Алисы. Свет в ее окнах не горит. Глушу мотор, остаюсь в салоне, пока тишина не начнёт давить на уши. Выбираюсь наружу. Воздух влажный, пахнет мокрым асфальтом, сырой землёй и жареным луком из приоткрытого окна на первом этаже.

Делаю круг по двору. Второй.

Листья прилипают к подошвам, фонари дробят лужи на осколки света. Смотрю на подъезд, на тёмные стеклопакеты её квартиры. Где ты, Лиса? У мамы? У подруги? Или просто легла пораньше?

Я бы сейчас продал всё, чтобы на минуту оказаться в той тишине рядом с тобой — без слов, без вопросов, просто дышать одним воздухом.

Фары режут тьму, к крыльцу подкатывает чёрный кузов. Инстинктивно ухожу в тень деревьев. Хлопок двери. Выходит мужик: высокий, собранный. Движения спокойные. И следом из машины появляется Алиса. Идёт, тихо смеётся, пальцами придерживает ремешок сумки. Делает шаг и оступается на мокром асфальте.

Я уже рвусь вперёд, чтобы подхватить ее. Чистый рефлекс. Но не успеваю. Этот мужик хватает её на руки. Легко, будто репетировал. Несёт ее через лужу, не глядя на брюки. Джентльмен, мать его.

Алиса смеется, что-то шепчет ему, скорее всего, слова благодарности. И улыбка у нее в этот момент… настоящая, тёплая.

Индюка этого узнаю сразу.