Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

А дома тем временем завёлся метроном «дети-дети-дети».

У Насти это было не желание, а проект с идеей фикс. Тетрадь с графиками базальной температуры, стикеры на холодильнике: «витамины, 9:00», «укол, 22:30». Под подушкой травы «как у бабки в Самарканде», на столе распечатки форумов.

Кухня превратилась в аптеку, спальня — в «лабораторию». Сперва я терпел и подыгрывал, искренне. Хотел помочь, снять тревогу. Потом устал, но продолжал тянуть, потому что так меня учили: если женщина твоя, неси отвественность до последнего.

ЭКО. Сначала одно. «Без гарантий», — говорили врачи, глядя честно.

Мы кивали. Я сдавал анализы, ездил, платил, ждал. Не получилось. Второе — по инерции, уже на автомате. Гормоны делали её чужой. Срывы, молчания, взгляд мимо. Вновь не получилось.

На третьем я понял, что всё бессмысленно. Врачи не обещали ничего, а Настя всё равно верила. Не мне, не цифрам, а этой своей внутренней литургии «должно случиться». Она жила уколами и результатами, а всё остальное для нее стало просто декорацией.

И тут еще заболел отец Насти. Тот самый дядя Колян с усами. Сдулся за пару месяцев. Лежа в палата он держал меня за запястье неожиданно лёгкой рукой:

— Не бросай её, Тимур. Слышишь? Мою девочку. Она без тебя пропадет…

— Не брошу.

И это «не брошу» упало внутрь камнем. Очень весомые и тяжелые слова, особенно учитывая тот факт, что это была последняя просьба человека, который тебя принял как сына.

После похорон Настю будто подменили. Тишина в квартире стала вязкой, как сироп, а потом быстро превратилась в театральный полумрак. Свечи, благовония. Траур перетёк в мистику.

Вчера она говорила о врачах и анализах, сегодня уже о «знаках», «снах» и «сглазах». Я скрипел зубами, но не спорил. Мужчинам проще иметь дело с конкретикой: диагноз, план, счёт. А тут какой-то мистический туман. Но если ей полегчает, пусть будет туман. Так я себе это объяснял.

Тогда-то и появилась Севара. Экстрасенс. Платок, чётки, густые духи, от которых першило в горле. Голос поставленный, театральный. С первого взгляда я считал её шарлатанкой. Слишком уж уверенно она «видела» то, что хочет слышать клиент.

Но я не выгонял её. Насте нужна была хоть какая-то опора. Пусть кривая. Пусть дорогая. Но я искренне надеялся, что ей это поможет справиться с горем.

— На вас порча, — мрачным голосом говорила Севара. — Пути закрыты. Надо чистить, много чистить.

Настя слушала её, открыв рот…

Деньги уходили пачками в «очищения», «поездки к источнику», «свечи из Иерусалима» (а точнее из подземного перехода, уверен). Раз в неделю появлялись новые «ритуалы»: соль по углам, вода под кроватью, иглы в лимоне. Единственная польза от Севары случилась внезапно:

— Вам надо разводиться, — сказала она Насте так, будто читала расписание поездов.

Настя кивнула, как на построении. Пришла ко мне, села на край дивана, пальцы переплела до белых костяшек:

— Тимочка, нам надо развестись.

И я впервые за много лет не стал героически спорить. В груди щёлкнул замок, и я понял страшную для приличного человека вещь: мне стало легче. Стыдно — да. Но честно. Потому что думал об этом давно, но сам бы не начал: слово тестю, слово отцу, «так надо». Она сняла камень чужими руками.

Развелись мы с ней тихо. Без тарелок и «да чтоб ты». ЗАГС, две подписи, конверт с документами. Я оставил ей всё, что мог: квартиру, машину и депозит «на чёрный день». Ушёл в работу и впервые вздохнул свободно и полной грудью.

— 25 —

— 25 —

Холостым я долго не ходил. Не потому что спешил, а потому что жизнь сама проложила нужный маршрут. Будто кто-то сверху заранее разметил мне дорогу к одной конкретной точке.

Гордей выкроил себе «увольнительную», позвонил:

— Пойдём мозги проветрим.

— Пойдём, — ответил я потирая переносицу. Неделя выдалась тяжелой и вечер пятницу провести на воздухе было бы идеальным завершением недели.

Мы отправились с ним на набережную. Вечер был тёплый. Ветер с реки нес влажное тепло, фонари размазывали на воде длинные жёлтые дорожки. Пахло шашлыком, кукурузой и сахарной ватой из ларьков.

Говорили не о чем. Перебрасывались короткими фразами и просто наслаждались покоем и умиротворением. Нам с другом даже молчать было вместе комфортно.

И тут из соседнего кафе вдруг громко заиграла музыка, и какая-то девушка запела. Её голос просто зацепил меня. Немного простуженная хрипотца в верхнем регистре, мягкая и теплая середина. Эта нота как будто застряла у меня в голове, пульсируя, как внезапно всплывшее воспоминание.

Я замер на месте, а музыка продолжала литься с огромной террасы кафе — смех, хлопки, слабый свист микрофона. Обычно на таком фоне люди кричат и фальшивят, но не она. Её голос был как маяк в штормовом море. Он звучал чисто, уверенно и пронзительно, пробивая весь этот шум и доходя прямо до меня. Это был голос, который я не смог бы забыть, даже если бы очень захотел.

— Ужинаем здесь, — бросил Гордею не оборачиваясь. Это не был вопрос.

— Ну давай, — усмехнулся он, двигаясь за мной и сразу улавливая мой интерес.

Мы быстро подошли к террасе, где все было украшено ламповыми гирляндами. В углу фанерная сцена, на которой стоял ведущий в серебряном пиджаке. Вокруг было два десятка столиков, а у барной стойки тусовалась молодежь. И Алиса на сцене.

На ней было розовое, почти воздушное платье, плечи были открыты, волосы собраны, но пара прядей все равно падали на ключицы. Свет падал косо, и ее кожа слегка мерцала. Зал, который обычно не обращал внимания на фальшивые выступления, притих и слушал ее, не отрываясь.

Сели за ближайший столик, и тут же появился официант.

— Два стейка и графин морса, — сказал я, даже не взглянув в меню. Всё моё внимание было на сцене.

Официант начал:

— У нас сегодня баттл, финал. Победитель получает…

— Вижу, — перебил я его. — Спасибо.

Я внимательно смотрел на неё. Ровная спина, свободные плечи, голос без напряжения, прямой взгляд. Тонкие запястья, на пальцах нет колец. И её улыбка… Я понял одно: без неё я отсюда не уйду.

Мне нужно было узнать её имя. Запомнить её глаза. Впитать её голос.

Да, я мужчина. Да, я захотел её. Резко, как разряд тока. Как волк, который наконец-то учуял свою, и всё остальное стало фоном.

Песня стихла, зал разразился аплодисментами.