Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Открыл глаза.

— Десять минут, — сказал ровно. — Ресторан «Бруклин» у моего офиса знаешь? Я там пообедаю и как раз тебя выслушаю. Через час сможешь?

— Смогу, — быстро согласилась она. — Спасибо.

Сбросил вызов никак не ответив. В душе полная уверенность, что я об этом раз сто пожалею.

Через пятьдесят минут я уже сидел у окна «Бруклина»: спиной к стене, лицом к двери, привычка. Двойной эспрессо, как и мой бизнес-ланч практически остыли. Аппетита не было. Пальцы мерно постукивали по столу.

Настя вошла тихо. Опять она выглядела неряшливо: волосы торчали в разные стороны, никакой косметики, свитер болтался, рукава растянулись. Глаза какие-то мутные, без блеска.

Она замерла посреди зала, растерянно оглядываясь. Я встал, коротко кивнул и указал на стул напротив.

— Говори, — сказал нейтрально. — Что случилось?

Настя сцепила пальцы так крепко, что костяшки побелели, и заговорила сбивчиво, почти шёпотом.

— Севара сказала… сейчас самое время. Это мой единственный шанс, — она сглотнула. — Нужно только твоё согласие. А сейчас… — взгляд ее уходит в сторону, — есть душа. Её надо срочно подселить в тело. Пока не ушла…

Я секунду просто смотрел на нее, как на человека с высокой температурой. Потом щёлкнуло и я понял о чем она лепетала. Про очередной протокол. Ладонь сама легла на стол, заземлиться.

— Ты хочешь новый перенос, — проговорил без интонации.

Настя закивала слишком часто, как китайский болванчик.

— Тебе Бог дал счастье, — выдохнула она со слезами на глазах. — Может… Он и надо мной… сжалится? Даст смысл жить? Иначе… я не понимаю, ради чего вставать по утрам. Я совсем одна, Тимочка.

— Нет, — ответ сорвался жёстче, чем планировал. — У меня семья. Любимая женщина. Ребёнок на подходе. Ещё один ребёнок мне не нужен. Я автоматически становлюсь биологическим отцом. Это последствия на всю жизнь. Ты это понимаешь, Настя?

— Я никогда не побеспокою вас. Клянусь, — торопливо затороторила Настя, задыхаясь от собственных слов. — Сразу подпишу все отказы. Никто никогда не узнает об этом. Мне нужно только твоё согласие. Твой… биоматериал и подпись. Больше ничего.

Закрыл глаза на миг, вдох-выдох.

— Возьми донорский. Их полно.

Она покачала головой, губы дрогнули.

— Не хочу чужого. Хочу от тебя. Я… всё ещё люблю тебя. И Севара сказала, что только с тобой получится.

— Хватит, — обрубил. — Ты с этой Севарой совсем головой поехала. Решения такого уровня не принимают на кухне у гадалки. Я свяжусь с врачом. Узнаю, что он скажет по поводу качества материала и твоих анализов. Но это не согласие, Настя, это просто беспокойство за твое ментальное здоровье. Поняла?

Она почти по-военному кивнула. Пальцы отпустили ремень сумки, замерли на коленях. Взгляд дёрнулся к окну и вернулся.

И тогда Настя сказала тихо, почти виновато:

— Там не «материал», Тимочка. Там наши эмбрионы. Два. По договору криохранения срок истекает через месяц. Если ты не подпишешь продление и не произведешь оплату — их утилизируют…

Воздух стал плотным, как стекло. В голове, как назло, ожили воспоминания про коридоры клиники, однообразные потолочные плиты, Настин сон после пункции, мои подписи под «информированным согласием». Криокамера, номер договора и строка «утилизация при отсутствии продления».

— Я не давлю на жалость и не шантажирую, — поспешно добавила она, заметив, как у меня напряглась челюсть. — Правда. Просто меня предупредили: если решения не будет — их спишут. Я не вынесу мысли, что мы их просто… выбросили.

Я перевёл взгляд на улицу. Люди несли кофе, смеялись, машины плыли по своим траекториям. Мир шёл своим чередом. Только у меня какая-то задница разворачивалась прямо перед носом.

— Я понял тебя, — сказал наконец. Голос стал ниже и суше. — Я позвоню в клинику.

— Хорошо, — выдохнула облегченно Настя, будто ей разрешили дышать. — Спасибо, что хотя бы… подумаешь.

Поднялась, поправила рукав свитера. На секунду замерла.

— Если ответ будет «нет», — пробубнила себе под нос, — я пойму тебя. Но это уничтожит меня окончательно, Тимочка…

Колокольчик «Бруклина» звякнул, и её проглотил дневной шум. Я остался с камнем на сердце.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал номер клиники из контактов. Пока шли гудки, подумал: я не люблю высокопарные выражения, но понимаю, что бывают решения, тяжелее любого камня. И это — одно из них.

Доктор взял трубку быстро. Голос усталый, ровный, без сюсюканья. Свой человек.

— Колесников? Помню. Что случилось?

— Настя у вас была? — спросил прямо. — Хочу понимать риски.

Пауза. Тяжёлый выдох.

— Была. И не раз. По поводу вашего разрешения… Буду откровенным. При её диагнозе шансы стремятся к нулю. Я её отговаривал. Но она же слушать не хочет.

Тяжело вздохнув, врач продолжил:

— По эмбрионам. Есть два. Срок хранения истекает через месяц. Любое действие — только при совместном согласии обоих генетических родителей. Без вас мы ничего не сделаем.

— А что мы можем с ними сделать?

— Варианта три. Продлить хранение ещё на год-два. Нужны ваша подпись и оплата. Либо утилизация. Тоже только при двух подписях. Ну и третье — это пожертвование на научные цели. Опять же, двустороннее согласие тоже необходимо. И повторю: запуск протокола в её состоянии я не рекомендую. Это уже не медицина, а эксплуатация отчаяния. Деньги потратите, надежду ей дадите, а результат будет удручающий.

— Спасибо. Я понял.

Я закончил разговор. В голове столкнулись две мысли. Первая: «Не вмешивайся. У тебя своя жизнь. Беременность едва ли возможна. Это может еще сильнее расшатать её психику. А если вдруг случится чудо? Юридически ты отец, и это на всю жизнь. Ты нагрузишь себя и Алису. Ты рискуешь всем ради одержимой идеи бывшей».

Вторая — та, которой меня растили отец и двор.

«Слово, данное у постели её отца. “Не брошу”. Тебе, черт возьми, отвечать за это всю свою жизнь».

Мне неприятно слышать слово «утилизация». Не мой метод — выбрасывать жизнеспособное. Можно продлить хранение, но это лишь отложит проблему. «Потом» всё равно наступит.

Настя не успокоится. Ни сейчас, ни через год. Она будет снова и снова приходить ко мне и просить этот шанс. Лучше дать его ей, пусть даже ничего не получится. Тогда она поймёт, что всё напрасно, и, возможно, угомонится.

Научные цели? Рационально, но не закрывает обещание и не угомонит ее.

Я принимаю решение, как