Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Если я и буду помогать, то только в самых безопасных условиях. Один раз. Под полным контролем врача. С соблюдением всех юридических норм, чтобы не было двусмысленностей. И когда потом всё равно придётся столкнуться с последствиями, я смогу сказать себе: «Я сделал всё, что должен. И больше ничем ей не обязан».

Да и камень на душе давит. Я счастлив: у меня есть любовь и скоро будет ребёнок. А она осталась одна, на обочине жизни.

Перезвонил Насте.

— Слушай внимательно. Скажу, как будет дальше. Я подпишу ровно одну попытку, — без прелюдий диктовал свои условия. — Если попытка неудачная, то ты навсегда отстаешь от этой идеи, заводишь кота и живешь как хочешь, но в мою семью больше не лезешь. Если что-то получается, мне этот ребенок не нужен. Никак. Вообще. Ставишь прочерк в свидетельство, пишешь отказы, короче, он только твой. Поняла?

— Конечно, — торопливо согласилась она. — Я больше никогда не побеспокою. Если у меня будет ребенок, то весь мир будет неважен. А если не получится… Ты меня тоже больше не увидишь. Не беспокойся.

Дальше понеслось. Клиника. Оплата.

Алисе я ничего не сказал. Не потому, что хотел спрятаться. Это был мой старый долг, а не её ноша. Обещание у постели её отца давал я. Подписи под теми протоколами стояли мои. Делать её арбитром моей давней ошибки казалось нечестно. Я должен был сам разгрести то, что наворотил.

К тому же она была беременна. Первый триместр требовал тишины, покоя, никаких качелей. Истории про бывшую, криохранилище и проценты успеха не были бы поддержкой — это была бы лишняя тревога. Я не имел права складивать на ее плечи то, на что она не могла повлиять и что, скорее всего, ни к чему не приведёт.

То решение вообще не касалось «нас». Это был юридический хвост, который тянулся за мной. Два замороженных эмбриона с моими подписями и дедлайном — их нельзя было «не заметить». Это был мой участок ответственности, и я намеревался закрыть его корректно и максимально быстро.

Я не хотел превращать почти нулевую вероятность в ежедневное ожидание. Скажи я ей тогда — и дальше пошли бы недели нервотрепок, скандалов и слез. Она засыпала бы с этим «вдруг» и просыпалась с ним же. Я берег её от этого.

План у меня сложился простой и жёсткий: один перенос и распрощаемся. Все бумаги прозрачны, никаких двусмысленностей. Если бы не получилось — я мог бы честно сказать себе, что сделал всё, что должен, и больше никому ничем не обязан. Случись невозможное — сел бы перед Алисой и сказал всё, приняв последствия. Но говорить «на всякий случай», чтобы переложить тревогу на неё, — тогда казалось слабостью.

Да, в этом была доля трусости. Проще прикрыться словом «забота», чем признать страх потерять её из-за прошлого. Но это была и дисциплина. Сначала — минимизировать риск и закрыть вопрос юридически и медицински. А разговор… разговор должен был случиться тогда, когда он станет необходимым и конкретным. Не раньше.

В тот момент я был уверен, что поступаю прямо: даю шанс тому, за что отвечаю; ставлю жёсткие рамки; никого не обманываю. Рассчитывал, что, если вопреки вероятности что-то случится, я смогу остаться на дистанции «финансовая поддержка и участие по договорённости» — не руша свою жизнь. Наивно? Да. Но это была моя попытка совместить долг, милосердие и здравый смысл. И жить дальше без липкого привкуса «спрятался».

После подписи Настя… исчезла. Номер сменился. На звонки клиники она не отвечала. Я понял, что, как и предсказывали, ничего не вышлоВ тот момент мне было не до поисков. Весь мир рухнул… У Алисы случился выкидыш. Судьба жестоко пошутила. Это произошло почти сразу после того, как я согласился подарить Насте «счастье»…

— 27 —

— 27 —

Из мыслей меня выдёргивает голос Гордея:

— Эй. Колесо. Ты где? — щёлкает пальцами у меня перед носом друг. — Завис.

— Да так… — провожу ладонями по лицу, тру виски. — Вспомнил кое-что. У тебя-то что случилось?

Он долго смотрит в стакан, будто пытается прочитать ответ в янтаре. Лёд звякает — раз, другой, и только после этого он говорит:

— Варя беременна.

Новость придавливает не хуже мешка с цементом. Я поднимаю взгляд:

— Ты… не рад?

Гордей хмурится и проводит костяшками по скуле. Это его старая привычка, когда он подбирает слова.

— Я её отговариваю как могу. Уперлась. Говорит: «всё под контролем». Врала мне, что таблетки пьёт все это время, — он коротко выдыхает. — А ведь кардиологи ещё в прошлом году поставили жирный крест: беременность — высокий риск. Не «сложно», а «нельзя». Прямым текстом. А она… «я справлюсь, не с такими диагнозами рожали».

Он замолкает, сжимает ладонью стакан так, будто хочет раскрошить его.

— Пойми, я не урод, — глухо продолжает Гордей. — Больше всего на свете хочу ребенка от неё. Но не так, как сейчас. Она — всё для меня. А ребёнок… Пока только в мыслях. Теория. Если с ней что-то случится, как дальше? Кому нужен такой риск? Я злюсь на неё и… не понимаю этого упрямства. Люблю её, но простить ее эгоизма в этом вопросе не могу. Вот как-то так…

Я киваю понимая его.

— Врачи что говорят сейчас? — спрашиваю ровно.

— То же, что и раньше, — кривится Гордей. — Кардио и акушеры в один голос талдычат: «нельзя». Риски по сердцу. Предлагают срочно решить эту проблему, но она стоит на своём: «родим и всё». Я знаю её: если она что-то решила, то будет идти до конца. А мне как быть? Стоять в стороне и смотреть, как она себя губит?

Смотрю на него, подбираю нужные слова, но не могу их найти. Что можно посоветовать? Принудительно отправить её к врачам?

— Послушай, — говорю тихо. — Поговори с ней. Расскажи всё то, что сейчас сказал мне. Честно. О своих чувствах и страхах. Лучше быть откровенным сегодня, чем потерять её завтра. Может, Варька наконец-то посмотрит правде в глаза.

Гордей проводит ладонью по затылку и тяжело вздыхает.

— Попробую. Я же готов жить вообще без детей, — произносит он глухо. — Если цена — она. Мне плевать, что обо мне