Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— До меня? — я усмехаюсь так, что горло сводит от горечи. — А сейчас, выходит, после меня. Очень удобно жить между «до» и «после», не замечая «во время». Со мной ты не посчитал нужным говорить?

Он опускает руки, отступает на полшага, будто даёт воздуху пройти между нами.

— Я должен был. Виноват только я. Без оправданий.

— Должен был, — повторяю, словно пробую слово на вкус. — Но не посчитал нужным… Слушай, «Тимочка», может, ты и мне поможешь? У тебя же много материала, поделишься? «Я не буду беспокоить, обещаю». Это же возможность сделать доброе дело. Помочь многим. Очередь выстроится. Полгорода можно осеменить твоими детьми. Чем не благородная миссия?

Он морщится, подбородок дёргается.

— Хватит, Лиса.

— Нет, Тимур. Не хватит. Ты забрал у меня право выбора. Умный, взрослый, всё взвесил — и решил. За меня. За нас. А теперь стоишь здесь и просишь «понять». Что понимать? Что ты успокоил свою совесть чужими жизнями?

— Я не успокаивал совесть, — глухо отвечает он. — Я закрывал долг. Старый. И да, я поступил так, как умею: быстро, один, без обсуждений. Это было неверно по отношению к тебе. Я понимаю это сейчас. Прости.

— Поздно, — прикрываю глаза, подступающие слезы жгут веки. — Слишком поздно.

Тимур смотрит на меня, ощущаю этот взгляд на себе физически. Внутри все горит от обиды, от несправедливости. Хочется кричать, бить посуду, заставить время повернуться вспять, влететь в ту клинику и встряхнуть его, накричать, объяснить, что так не делается, что это уничтожит нас, что мне будет больно…

— Я не изменял тебе, — тихо произносит он. — Ни разу. И это было не в тот момент, когда… Мы потеряли нашего малыша уже после этого. Я ничего не знал про Настину беременность. Ни слова. Я был… — Тимур сжимает кулак, — был уверен, что там пусто. Что всё давно кончилось. Это не оправдание. Это факт.

— Вот тебе мой факт, — умехаюсь зло, распахивая глаза, игнорируя слезы, которые катятся по моим щекам. — Когда в моей жизни появляется человек, который считает нормальным решать что-то без меня и за моей спиной — я с ним не живу. Даже если он очень любит говорить слова «долг» и «ответственность».

— Что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — спрашивает он после короткой паузы. — Скажи.

— Вышел, — меня начинает трясти от подкатывающей истерики. — Навсегда. Потому что я ненавижу тебя. Видеть не могу. Меня тошнит от одного твоего вида. Ребенка я твоего не приму, как и задрипанную Настю. Проваливайте своим веселым семейством. Может стругать детей напрво и налево, прикрывать мертвыми дятьками, тетками, бабушками и так далее. Я никогда не прощу тебя. То что ты разрушил самую лучшую семью, убил идеального мужчину и лишил меня наших с ним детей.

Он кивает. Медленно, будто учится этому жесту заново. Снимает перепачканный пиджак, бросает на спинку стула, проводит ладонью по волосам.

— Я сегодня же заберу вещи, — говорит спокойно. — И… я всё равно буду рядом. Если что-то понадобится…

— Не понадобится, — бросаю резко. — Хватит с тебя долгов. Мне ничего от тебя не нужно. Не вешай себе на шею еще одну удавку в виде очередной бывшей. Тащи дальше на себе Настю. Я со всем справлюсь сама. Без тебя.

Тимур стоит ещё секунду, словно проверяет, не дрогнет ли что-то во мне. Я не двигаюсь. Он отступает от столешницы, забирает телефон, ключи от машины. И уходит…

— 31 —

— 31 —

…я моргаю и возвращаюсь из той кухни. Света сидит нога на ногу, дымит в окно, щурится, и я вижу, как отблеск кухонной люстры танцует в её глазах.

— Ты где была? — её голос звучит мягче, чем обычно, словно она заранее знает ответ.

— В прошлом, — хмыкаю в ответ. — В том самом дне, когда мои розовые очки дали трещину. Знаешь, не разбились вдребезги, а так, тихонько треснули. И я увидела мир через эту паутину.

Света не говорит ни слова, просто подаёт мне кружку. Тепло обжигает ладони, и я вдыхаю аромат чайных листьев и лимона.

— Ага. Ну и как там? — спрашивает она.

В интонации нет ни капли иронии, только искреннее любопытство.

— Ничего нового, — делаю глоток, чай обжигает язык. — И да, я знаю, что ты сейчас скажешь: «не мучай себя». Но я всё равно возвращаюсь туда. Потому что мне нужно было понять. Не принять, а именно понять. Уложить всё это в голове, разложить по полочкам, чтобы наконец-то перестать спотыкаться о прошлое.

Света кивает. Мол, продолжай.

— Я долго пыталась уместить в своей голове это его гипертрофированное чувство долга, в рамки хоть какой-то логики, — качаю головой, глядя на пар, который медленно поднимается из чашки. — Хорошо. Они с Настей выросли вместе, небольшое пространство, небольшой выбор пары, родители опять же дружат, он прикипел к ней, чувствовал ответственность. А потом еще ее отец так вовремя слово с него взял, по мне совершенно бессовестный человек. Понимал же, как этот груз будет давить, взял и взвалил свою дочурку на постороннего человека. Ему-то уже потом всё равно, а живые должны изводить себя и тащить этот чемодан без ручки. Другой бы на месте Тимура плюнул бы и после похорон благополучно забыл бы про данное слово, но не Тимур… Так воспитан. В этом его плюс, но и это же его огромный минус.

Ставлю кружку на стол.

— Так забавно, — мой голос становится тише. — Мы когда мечтаем о мужчине, часто представляем его с определёнными качествами, совершенно не задумываясь, что наши же желания могут обернуться против нас. Например, я хочу, чтобы он был щедрым. И он щедр, но… Не только со мной, но и со всеми вокруг. Поначалу нас это не напрягает, даже радует, то, как он балует, ни в чём не отказывает. А после… Ты осознаёшь, что он щедр и со своими родителями, и с коллегами, и с друзьями, и вот уже его достоинство начинает тебя раздражать. Ты ведь хотела, чтобы он был щедр только с тобой. Чтобы эта его щедрость была проявлением особенного отношения именно к тебе, а не просто чертой характера.

—