Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

кто-то открыл изнутри морозильник и оставил дверь распахнутой. И я ловлю себя на нелепом импульсе: прикрыть это «окно» ладонью, как рану, чтобы не задувало. Но ладонь не дотянется. Это уже не моя территория.

На переднем плане — две сломанные головки ромашек. Без намёка на «смотри, как я страдаю». Просто стебли, которые не выдержали чей-то шаг. Так и ломаются планы на будущее.

И, чёрт возьми, в тенях от цветков, если прищуриться, складывается профиль. Тот самый, с которым я когда-то просыпался.

Аккуратный нос, упёртый подбородок, приподнятая бровь, словно её немой вопрос «и что дальше?»

Я смотрю на рисунок, и в нём вся наша жизнь. Я как будто заново проживаю её, но уже с открытыми глазами. Впервые я не ищу оправданий. Алиса права. Я совершил ошибку.

И я заплачу за это. За все её слёзы, за её одиночество, за её боль. Она думает, что я счастлив. Что у меня всё «в шоколаде». Она не знает, что каждый день для меня это испытание от того, что не могу быть с ней.

Я взял ответственность за чужую жизнь, принял неверное решение и в итоге разрушил нашу семью. Теперь я не могу этого исправить. Фарш не прокрутишь обратно.

Не могу вернуть Алисе её счастье. Не могу вернуть нашу жизнь. Не могу вернуть ребёнка. Я смотрю на этот рисунок, и он кричит: «Ты во всём виноват!». И он прав.

Больше не могу смотреть. Меня выворачивает наизнанку, как будто я физически ощущаю её боль, её обиду, её несправедливость.

Курсор мигает поверх письма. Я пишу сухо: «Эскиз принимаю. По срокам, как согласовано». Пальцы сами стирают «спасибо». Возвращают. Отправляю.

Я не могу быть с ней, но я могу оплатить её боль. Мне кажется, что это единственное, что я могу сделать.

Отклоняюсь на спинку. Закрываю глаза. Я хотел на стену солнце. Алису смеющуюся, тёплую, с нашим ребёнком под сердцем. Поле залито светом, а не вот это — полусерый лист, от которого тянет холодом, где в области живота пустота, а она отвернулась и уходит. Зашибись, Тимур. План полное говно. В принципе, как обычно.

Открываю глаза и держу взгляд на потолке, будто там есть ответ.

В кабинете тихо, только стрелка часов упрямо ползёт, за стеклом город делает вид, что всё нормально. Я — тоже. Привычка. Даже когда внутри всё выжжено дотла.

Хочется позвонить Алисе. Хотя бы услышать, как она возьмёт трубку. Не ради спора, не ради оправданий. Просто чтобы убедиться, что у неё всё хорошо. Не звоню. Моё «хочу» последнее, что ей сейчас нужно.

Выпрямляю спину. Рабочий день никто не отменял.

Прежде чем открыть нужный документ, вновь смотрю на линию горизонта на экране. Теперь моя задача проста до неприличия. Не трогать её небо. Беречь его от себя. И жить так, чтобы однажды перестало резать грудь от одного-единственного слова: «поздно».

— 33 —

— 33 —

Алиса

Утро похоже на серый ватный ком. Вся жизнь будто закутана в него, приглушая звуки и цвета. Я паркуюсь у его дома и ещё минуту сижу, держась за руль.

Категорически не хочется выходить. Но делать нечего.

Глубокий вдох, до боли в рёбрах, выдох. Медленный, как будто через трубочку. Мне нужно набраться сил, которых совсем нет. Открываю дверь.

Из хорошего в этом дне только мама. Операция прошла успешно, хирург сказал «чисто», теперь реанимация и никаких посещений. Радость есть, но как будто под плёнкой. Хочется к ней и нельзя. Эта радость не может пробиться сквозь толщу усталости и тревоги, но я всё равно держусь за неё.

Поднимаюсь по ступеням, тянусь к звонку, но дверь открывается раньше. На пороге стоит Тимур. Одет, собран, хмурый. Взгляд короткий. Он не смотрит мне в глаза, и в этом я вижу его внутреннюю борьбу.

— Привет, — говорит он и отходит в сторону, открывая проход.

Голос ровный, чужой, как будто я пришла к незнакомому человеку. Я прохожу. Внутри тихо так, будто дом вымер. Буквально физически ощущаю, что мы оба не хотим этой встречи, но она неизбежна. Мы как два магнита, которые притягиваются, но отталкиваются.

— Я уезжаю, — произносит ровно и кладет на тумбу ключи. — В доме никого. Никто тебе мешать не будет. Закончишь — напиши, я вернусь. С моей стороны было ошибкой делать этот заказ у тебя. И держать тебя на одной территории со мной — тоже. Исправляю. Больше не буду тревожить тебя.

Слова попадают чётко, как в лузу. Похоже на исполнившуюся мечту: работать спокойно, без его присутствия. Только радости почему-то нет. Пусто. Я смотрю на него, и эта пустота заполняет меня.

— Холодильник полный, — добавляет Тимур, будто оправдывается. — Чай, кофе — всё бери. Не геройствуй. Ешь. Не скромничай.

— Хорошо, — отвечаю автоматически, не сводя с него глаз.

Что-то с ним не так. Не усталость, что-то более серьезное. Плечи опущены, будто на них груз, который давно не снимают. Я слишком хорошо знаю его мимику: где злость, где азарт, где «сейчас решу». А здесь — тишина. Он потух. И это пугает меня сильнее, чем его обычные «бури».

Не удержавшись, всё-таки спрашиваю:

— У тебя всё в порядке?

Тимур поднимает взгляд, как будто не понял.

— У меня? — в голосе чистое удивление, даже растерянность. Секунда, и уголок губ дёргается в недоулыбку. — Да. Работа. Дел много.

Враньё не по тексту, а по интонации. Слишком ровно, слишком быстро. Он берёт куртку с вешалки, ловко, привычным жестом встряхивает рукав. Пальцы на секунду задерживаются на молнии, чуть дрогнув. Маленькая, ни к чему не обязывающая деталь, но меня почему-то прошивает холодком. Я знаю эти движения, эти жесты. Я знаю, когда он что-то скрывает.

— Если что-то понадобится — позвони, — Тимур кивает на мой телефон. — Любая мелочь: краска, стремянка, кисти — всё привезут. Я всегда доступен.

— Поняла, — отвечаю тише, чем планировала.

Он открывает дверь, пропуская внутрь уличный воздух, и на секунду задерживается, словно хочет ещё что-то добавить.

— Я рад, что у мамы всё прошло хорошо, Лиса, — выдыхает почти неслышно.

Дверь закрывается. Дом снова становится замкнутым пространством. Я стою посреди прихожей, слушаю, как ухают часы в гостиной, и ловлю себя на странном ощущении: будто кто-то вынул из комнаты громоздкую мебель. Стало пусто и легче двигаться.

Иду на кухню, ставлю чайник. Открываю холодильник. Всё и правда