Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Я боялась спать. Она… Она совсем плоха.

Снимаю куртку, кладу на стул. Говорю спокойно, без «жалости» в голосе:

— Выдыхайте. Сейчас поговорю с ней. Вы пока соберите документы, лекарства, зарядку, смену белья. И — воду. В дорогу.

Людмила кивает и исчезает в коридоре. Я делаю пару шагов и останавливаюсь у двери в комнату. На пороге, как в другой мир.

Ладонь на косяке, и на секунду проваливаюсь в свои мысли.

Утро всплывает кусками. Как Алиса спросила: «У тебя всё в порядке?» — просто, без нажима, но с этим своим, видящим тебя насквозь, взглядом.

Я так отвык, что кто-то проявляет ко мне интерес, замечает моё состояние и так хорошо меня знает, что это даже сбило меня с толку.

Хотел сказать что угодно, лишь бы снять с неё это настороженное «вижу, что что-то не так». Моё объяснение прозвучало фальшиво, как дешёвая пластинка, но другого безопасного текста у меня не было.

Возвращаюсь мысленно в коридор. Здесь пахнет лекарствами. И ещё той тоской, которой пропитаны стены, когда в доме живёт болезнь. Это тяжёлый, душный запах обречённости.

Я долго избегал этих прямых столкновений с Настей. Привозил сюда только Богдана, чтобы тот видел мать, чтобы у неё были его маленькие ладошки на щеках, детский смех на пять минут освещал комнату.

Сам же всегда ждал на кухне. Не из трусости. Из понимания: каждое наше прямое столкновение с ней — это напоминание ей о том, чего у нас никогда не было и не будет.

А теперь я должен отвезти её туда, откуда она, скорее всего, уже никогда не выйдет человеком, которого я помню. Не физически — по документам она, может быть, вернётся. Но назад прежняя Настя не вернётся. И это решение на мне.

Я поставлю подпись, и дверь захлопнется за ее спиной окончательно. Смешно: я умею подписывать серьезные договоры без тени сомнений, а здесь простая дата и росчерк превращаются в приговор. В приговор, который я вынесу другому человеку.

Делаю шаг в комнату. Тяжело. Как будто шагаешь с обрыва.

Настя сидит на полу по-турецки, на ней тонкий свитер с вытянутыми локтями, босые ступни бледные, на большом пальце облупился бордовый лак. Ламинат усыпан снимками из её прошлого. Она покачивает корпусом в такт шёпоту: «…а мы любили… а мы могли…»

Опускаюсь на корточки, стараясь не задеть снимки.

— Привет, — говорю максимально ровно.

Настя поднимает голову. Взгляд её блуждает, но потом замирает. Впервые за долгое время в нём мелькает нечто определённое — узнавание.

— Тимочка? Ты пришёл! — её лицо озаряет широкая, по-детски счастливая улыбка. — Смотри! — Настя ловко выдёргивает из россыпи один снимок. — Помнишь?

На фото мы с Гордеем в нелепых самодельных пилотках. За нашими спинами — сцена в ДК. У меня чёрная сажа на носу от «пороха». Гордей с картонной саблей. Настя улыбается в тридцать два зуба.

Она весело фыркает от смеха.

— А потом ты со сцены грохнулся, как мешок картошки, — её плечи подрагивают. — И костюмерша, тётя Зина, за кулисами вопила: «Колесников! Порвёшь штаны, я тебе уши оторву!»

Я тоже коротко, непроизвольно усмехаюсь. На миг кажется: Людмила зря подняла тревогу. Настя узнаёт, шутит.

— Помню. Ты ещё и призовой мешок с конфетами стащила и детям раздала. Когда наши соперники победили, их нечем было наградить.

— Я хорошая была, — серьёзно говорит она, опуская взгляд на фото. — Не жадная.

— Была, — отвечаю мягко. — И есть.

Она роняет снимок на пол, ладонью приглаживает его к ламинату и вдруг переключается, голос становится деловым:

— Надо ещё салаты приготовить. А то гости придут, а у нас ничего не готово. Скатерть, салфетки… — она начинает складывать фотографии стопками по своему порядку. — Ты торт сходи купи… К нам мальчик придёт. Сева. Его нельзя оставлять без угощения.

Слова «мальчик», «Сева» звучат, как холодная вода за шиворот.

— Какой Сева, Настя? — спрашиваю спокойно, без резких нот. — Кто это?

Её улыбка исчезает, и лицо искажается. Глаза наполняются влагой. Она вдруг хватается за мою руку, её хватка неожиданно сильная, судорожная.

— Прости меня, Тимур! Прости! — Настя начинает всхлипывать, боль её почти осязаема. — Это Севара во всём виновата! Она! — выговаривает она со злостью, как про соседку, что наябедничала. — Она сказала: «Развести вас надо. Чтобы душа была — от него. От тебя. Только так…» — Настя сглатывает воздух, как воду. — Я… я верила ей. Я всё делала… как она сказала… чтобы… чтобы он у меня появился…

— Настя, стой, — я подворачиваю ногу, сажусь ближе, чтобы наши колени касались. — Кто появился?

Она прижимает к груди снимок, будто грелку.

— Богдан, — шепчет доверительно. — В нем душа Севы. Он… не простит меня. И ты не простишь. Я взяла не своё. Я… я согласилась… чтобы он был моим… — слова из нее рвутся рывками. — А у вас… у вас тогда бы и так ничего бы… не получилось… она точно сказала… — Настя зажмуривается, лоб собирается морщинами. — И я думала: если успею, он не уйдёт, не растворится… он останется… у нас…

Сердце проваливается в желудок. В голове вспыхивают три чужих образа сразу: экран с ровной полосой, где должен был быть маленький стук; Алисин эскиз с пустым белым «окном» на уровне живота; и Настин голос: «Чтобы душа была — от него». Я знаю, что это бред из чужих слов и ломаной логики. Знаю. Но от этого не легче. В бреду иногда спрятана чья-то реальная вина, чужая и своя, смешанные в кашу.

Я мягко сжимаю Настины пальцы, стараясь не разрушить этот хрупкий контакт, и осознаю: вот он, мой долг, который я годами прятал за обстоятельствами. Не «Севара виновата», не «так получилось», не «никто не мог предвидеть». Я мог. Я должен был.

— Настя, — говорю тихо, — тебе не за что извиняться. Это я у тебя прощение должен просить.

Она моргает, ресницы мокрые. Пытается понять, в чём именно моя вина. В её голове сейчас слишком много чужих «правд».

— Я оставил тебя одну с этой… — сглатываю слово, чтобы не плеваться. — С этой женщиной. Увидел, что тебе становится легче от её рассказов, и подумал: раз это помогает, пусть будет так. Я переложил