Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Честно и много раз, — отвечаю, пожимая плечами. — Сначала проклинать будет, ненавидеть, а потом поймет, что любовь — это не только когда со всем соглашаются, но и когда от ошибок отводят. И вместе по врачам с ней ходи. Чтобы она чаще слышала, что это не «ты против», а «так говорят те, кто спасает». Тут главное — донести до нее, что она хочет ребенка, а ты — быть с ней.

Друг кивает, глядя мимо меня, как будто уже проигрывает у себя в голове этот разговор.

— А если пойдёт наперекор? — спрашивает отрешенно. — Силком ее в больницу везти?

— Не знаю. Даже не представляю, что тогда делать, — отвожу взгляд.

Он усмехается коротко, без радости:

— Забавно. Я тоже. Веду людей под огнём, не моргнув глазом. А тут одна женщина и за нее страшнее, чем под миномётами.

— Потому что там ты командир, — усмехаюсь я. — А здесь ты муж. Там решения принимаешь только ты. Здесь — она и случай. Твоя задача — быть рядом и не лгать. И да, иногда отступать, чтобы сберечь главное.

Он поднимает стакан, не чокаясь, делает глоток, ставит. На лице Гордея та упрямая складка, которую я замечаю, когда он готовится к сложным решениям.

— Ладно, Тимур, — говорит уже собраннее. — Мы с тобой взрослые мужики, а со своими женщинами совладать не можем.

— Да уж, — качаю головой.

Мы сидим в тишине. Два человека, каждый с багажом проблем, осознаем, что только мы можем их преодолеть. Спокойно, шаг за шагом, без громких обещаний.

— 28 —

— 28 —

Алиса

Дверь за моей спиной захлопывается, и тишина в подъезде отзывается издевательским эхом. Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как кровь гудит в висках.

Наглость какая! После всего случившегося ревновать меня. Врываться в мою жизнь, как к себе домой! Что дальше? Он будет дежурить под окнами?

В квартире бросаю сумку на тумбу, одним движением стягиваю платье через голову и иду в душ. Горячий, шумный, он отвлекает от мыслей. Пена пахнет апельсином, вода бьет по затылку. Упираюсь ладонями в кафель и шепчу сквозь пар: «Стоп! Хватит. Уходи из моей головы. Тебя там быть не должно. Проваливай к своим Ксюшам и Настюшам».

На ходу вытираюсь, завязываю волосы в хвост, надеваю футболку и старые шорты. Включаю свет на кухне. Домашние дела никто не отменял. Запускаю стиральную машину, протираю полы и засыпаю рис в мультиварку. Завтракать чем-то нужно.

Телефон вибрирует. «Мама». Сердце проваливается на долю секунды — поздно же. Снимаю трубку мгновенно:

— Мам, что случилось? Почему не спишь?

— Не могу, — шепчет она. — Мысли покоя не дают. Я… не хочу идти под нож с камнем на сердце.

Хмурюсь, не понимая, что происходит. Сажусь на стул, предчувствуя неприятный разговор.

— С каким камнем, мамочка? Ты меня пугаешь.

Короткая пауза. Я слышу её осторожный вдох, как будто она собирается нырнуть в воду.

— Алиса… я всё это время за твоей спиной общалась с Тимуром.

Секунда тишины такая громкая, что меня буквально оглушает. Чувства внутри просто разрывают. Щеки горят, а в затылке холодно.

— Как часто? — тон у меня острее, чем я хотела. — А главное, зачем?

— Не сердись, пожалуйста, — говорит она мягко и виновато. — Он приехал ко мне вскоре после вашего развода. Спросил, можно ли помогать. Продукты, лекарства… Иногда оставлял деньги. Я… принимала. Мне стыдно, но я думала, что так будет лучше. Чтобы ты не тянула одна. Я не рассказывала ему… ничего личного, что могло бы тебя предать. Клянусь.

Во мне дерутся две Алисы. Одна с пылающими крыльями ярости: «Ты это серьёзно? За моей спиной?» Другая сидит на краю больничной койки, держа мамину тёплую руку: «Ей страшно. Она всего лишь хотела помочь». И я не знаю, как лучше поступить: высказать маме свои претензии или пожалеть её…

— Что именно ты ему говорила? — стараюсь держаться спокойно. — Конкретно.

— Что у тебя много работы, что ты устаёшь, — отвечает она торопливо и сглатывает. — Что каждую копейку считаешь. Я не знала про его заказ, клянусь. Про картину узнала от тебя и мне стало… очень неприятно. Он давал, но я не взяла у него денег на операцию напрямую. Боялась твоего гнева. Боялась тебя потерять. Доченька, если бы я знала как он все вывернет, я бы погнала его куда подальше с его помощью.

— То есть он всё это время маячил рядом, — качаю головой в неверии. — А я… ничего не знала.

Конечно, зачем меня спрашивать? Проще решить всё за моей спиной. Как будто я не женщина со своим словом и правом голоса, а чья-то опекаемая собственность, которой можно кивать и не спрашивать ее мнения.

— Он не «маячил», — тихо возражает мама. — Он, кажется, пытался искупить свою вину. Я не оправдываю его. Я прекрасно помню, доченька, как тебе было. Ничего не забыла. Но в Тимуре есть совесть. Мало кто переживал бы за бывшую жену так. Я… я поступила плохо. Хотела, чтобы тебе было чуть легче, а получилось подло. Прости меня.

Слово «прости» ломается у неё на выдохе. Я слышу, как сильно она напряжена, и во мне оседает усталость. Сколько ей лет, а говорит сейчас голосом девочки, которой «двойку» поставили.

— О, про заботу Тимуром о бывших ты верно подметила, — усмехаюсь сухо. — Только проблема в том, что у него эти «трепетные чувства» ко всем бывшим. Благо нас всего двое, а то с его гаремом можно было бы и рехнуться.

— Не стоило мне эти продукты брать, — тихо вздыхает мама. — Я бы не умерла с голоду. Просто видела, как тебе тяжело, а у Тимура… возможностей больше. И да, он страдал, Алиса. Я не слепая. Мне казалось, это единственный способ хоть чем-то помочь вам обоим. Но… ошиблась.

Я молчу пару секунд, даю словам улечься.

— Мам, я злюсь не из-за фруктов и лекарств. Я злюсь из-за способа. Добро без спроса — это насилие и давление.

— Я понимаю, — сразу соглашается она. — И именно поэтому звоню. Я не хочу на стол