Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

На кону — жизнь моей матери.

А ради неё я сожру даже свою гордость, размажу по стене свою боль — и сделаю это красиво. До тошноты красиво.

Так, чтобы у тебя дыхание перехватило.

Но не от чувств, не от ностальгии.

А от того, как горько ты ошибся на мой счёт.

— 11 —

— 11 —

На следующее утро я приезжаю на объект во всеоружии. Никакой неуверенности. Ни капли дрожи в руках. Ни одной эмоции на лице — лишь стальная решимость.

Двери мне открывает Ксения. Опять идеально выглядящая, с безупречной укладкой и приветливой улыбкой. Только вот теперь меня не проведёшь. Я знаю, с кем эта мадам заодно. Знаю, в чьём она доме. И эта улыбка кажется мне такой же фальшивой, как и всё вокруг.

— Доброе утро, Алиса, — говорит она, открывая дверь шире и пропуская меня внутрь. Её голос мягкий, почти медовый, но я не покупаюсь на эту показную любезность.

— Доброе, — бросаю скупо, даже не пытаясь изобразить улыбку. Сразу перехожу к делу: — Я пересчитала стоимость услуг. Цифра выросла. Значительно. Все поправки внесены в договор, вот. — Протягиваю ей папку, глядя прямо в глаза. — Ознакомьтесь.

В моём голосе нет ни тени сомнения, никакой мягкости.

«Моральную компенсацию никто не отменял», — думаю про себя. Пусть платит.

Ксения берёт документы, едва заметно хмурится, но быстро возвращает себе невозмутимый вид.

— Цена для нас не проблема, — спешит заверить она, и её улыбка становится ещё шире, будто она пытается меня успокоить или, возможно, считает, что купила моё расположение. — Мы ценим ваш профессионализм.

«Ещё бы», — мысленно фыркаю.

Я и не сомневалась. Если Тимур что-то задумал, то я могла бы и в три раза увеличить стоимость, он бы из принципа заплатил, только бы я выполнила эту "работу". Его гордыня не позволила бы ему отступить.

Интересно, а саму Ксению не смущает, что именно будет нарисовано? Она же прекрасно видела фото и меня. Или ей плевать?

Впрочем, это не мои проблемы.

— Хорошо, — киваю я, холодно и деловито. — Тогда я начну.

Она провожает меня в спальню. Здесь уже всё аккуратно подготовлено: мебель под чехлами, пол застелен, стены чистые. Работать можно. Даже воздух кажется стерильным — как в операционной, где нет места лишним эмоциям.

Я переодеваюсь в свой джинсовый комбинезон, натягиваю белую футболку, убираю волосы в высокий хвост. Всё это делаю механически, на автомате.

Негромко включаю музыку на телефоне. Что-то нейтральное, но достаточно ритмичное, чтобы заглушить мысли, чтобы заглушить голос в голове, который кричит о несправедливости.

Начинаю подготавливать пространство, раскладываю кисти, краски. Вся эта рутина помогает мне сосредоточиться, отключиться от наплывающих эмоций, превратиться в робота, выполняющего задачу.

В этот момент я чувствую лёгкое движение за спиной. Оборачиваюсь. В дверном проёме стоит Ксения.

Она хочет что-то сказать. Это очевидно. И не решается.

Её идеальное выражение лица чуть искажено какой-то внутренней борьбой, проступившей на безупречной маске. Она переминается с ноги на ногу, то смотрит на меня, то на пустую стену, то на свои руки.

Я стараюсь её игнорировать, сосредоточиваясь на банке с грунтовкой, на тексте песни, на чём угодно, лишь бы не на ней.

Может, уйдёт. Но нет.

Не выдержав моего молчания и демонстративного равнодушия, Ксения тихо спрашивает, почти шёпотом, словно боится, что её кто-то услышит, что её слова разрушат хрупкий баланс между нами:

— Вы бывшая… Тимура, да?

— 12 —

— 12 —

Вопрос звучит неожиданно, хотя, если быть честной, я ждала чего-то подобного. Рано или поздно.

Медленно оборачиваюсь, встречаюсь с ней взглядом.

— Это имеет значение? — отвечаю холодно. — Я здесь, чтобы работать. Давайте оставим личное за дверью.

Ксения кивает. Но не уходит.

Продолжает стоять в дверях. Губы у нее поджаты.

Я возвращаюсь к своей подготовке. Делаю вид, что ничего не происходит. Но она всё ещё там.

Молчит. Секунду. Другую. А потом всё-таки выдыхает и тихо произносит:

— Просто… Тимур настоял, чтобы именно вы делали эту роспись. Я показывала других художников, предлагала свои варианты. А он сказал: "Хочу, чтобы это сделала она. Только она". И когда я вас увидела, то поняла почему…

Меня охватывает волна злости. Он даже не нашёл в себе смелости связаться со мной лично, обсудить всё, как взрослые люди. Просто бросил это через посредника, через эту женщину, которая теперь стоит здесь и разводит сопли.

— Послушайте, Ксения, — мой голос становится ледяным. — Мне абсолютно безразлично, что Тимур вам там рассказывал или не рассказывал. Я здесь не для того, чтобы слушать его биографию или ваши сантименты. Мне это не нужно. И пить чаек, разговаривая по душам, мы с вами тоже не будем.

Я упираю руки в бока.

— Он хотел, чтобы рисовала я? Прекрасно. Я здесь. Я работаю. Я делаю то, что мне заказали. А если у него будут какие-то вопросы, или он захочет что-то «обсудить», то всегда может найти в себе смелость и позвонить мне лично. А не прятаться за вашей спиной и вот этими… посредническими россказнями.

Мой взгляд прожигает её насквозь.

— Так что давайте так: вы занимаетесь своими делами, а я — своими.

Ксения молчит, её лицо бледнеет. Она кивает, медленно, почти незаметно. Наконец, разворачивается и быстро выходит из спальни.

Я погружаюсь в процесс, позволяя ритму работы заглушить всё остальное. Время растворяется. Не замечаю, как проходят часы, пока звук хлопнувшей входной двери не вырывает меня из транса.

Кисть замирает в воздухе. Сердце делает резкий скачок, и я понимаю, что уже полдень. Обеденное время.

Но этот звук… он заставляет меня напрячься. Кто-то вошёл. И я, как бы ни хорохорилась перед собой, знаю, что не готова к тому, кто сейчас может появиться в дверях.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Не Ксения с её лёгкой поступью. Я стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться на кисти, на стене, на чём угодно, лишь бы не обернуться.

До последнего надеюсь, что ошибаюсь. Может это курьер. Сантехник. Дядя Петя из ЖЭКа, да кто угодно. Только не он.

Ещё секунда — и Тимур входит.

В руках у него бумажный пакет из ресторана, пахнущий чем-то тёплым и аппетитным. Его внимательный, изучающий взгляд скользит по мне, словно он пытается прочесть каждую мою мысль.

Тёмные волосы чуть растрёпаны, рубашка небрежно расстёгнута на