Томас Тредд. Мёртвый ход - Роберт Гилберт

– Возьмите её. И если решите нанести визит «Магистру», не забудьте надеть кожаные перчатки. Они плохо проводят и ток, и яд. А с вас – пять шиллингов за то, что я вернул вашему брату его честное имя, пусть и посмертно.

За окном прогрохотал патрульный кэб. В лавке пахло мокрой псиной и нагретой костью. Томас знал: в этом городе даже шахматы – не игра ума, а схватка механизмов.

Вещь: Предмет – это инструмент воли. Когда вещь начинает казаться живой, ищите того, кто держит за ниточки её механическое сердце.

Глава 12. Гобелен тишины

Ноябрь 1893 года обрушился на Лондон стеной ледяного дождя. В лавку Томаса, где каждый механизм отсчитывал чужие судьбы, вошел высокий мужчина в мокром плаще. Его лицо было изможденным, а в руках он нес свернутый рулон, завернутый в промасленную бумагу.

– Мой дядя, герцог Сент-Джеймс, умер в своем кабинете, Томас, – голос гостя был глухим от горя и недосыпания. – Он был здоров, как бык. Но каждую ночь он проводил в своем кресле, уставившись на этот гобелен. А под утро его находили бездыханным, с открытыми глазами, полными ужаса. Врачи говорят – сердечный приступ.

Томас принял сверток. Это был старинный фламандский гобелен, изображавший сцену охоты на единорога. Нити потускнели от времени, но мастерство было поразительным.

– Гобелен – это сотканное время, сэр, – проскрипел старик, раскладывая ткань на большом столе под яркой лампой. – Но иногда оно ткет и смерть.

Томас не стал искать яд в нитях. Он достал сильную лупу и начал исследовать невидимое. Он заметил, что некоторые участки, где были изображены глаза охотников и самого единорога, были вытканы из шелковой нити, которая странно мерцала под светом лампы.

– Ваш дядя страдал бессонницей, и свет лампы был его единственным спутником, не так ли? – спросил Томас, не отрываясь от лупы.

– Да. Он читал до рассвета.

– Тогда смотрите, – Томас взял пинцет и вырвал одну из мерцающих нитей из глаза единорога. Он поднес её к спектрографу – прибору, который он сам сконструировал. Прибор издал резкий визг и показал тревожное свечение.

– Барий и фосфор, – прошептал Томас. – Светящаяся краска. Но это не просто краска. Он опустил нить в тигель с кислотой. Кислота зашипела, повалил едкий дым, а нить растворилась, оставив на дне крошечное, как песчинка, зернышко.

– Это «глаз ужаса», сэр, – старик указал на уцелевшую песчинку. – В этот гобелен вплели крошечные крупицы алмазной пыли, пропитанные белым фосфором и солями бария. В темноте они невидимы. Но когда ваш дядя включал лампу, его глаза фокусировались на единственном ярком пятне на гобелене – глазе единорога. Томас посмотрел на гостя.

– Свет, отражаясь от микроскопических граней алмазной пыли, превращался в концентрированный пучок лучей, направленный прямо в зрачок. Это был удар света, сэр. Невидимый, мгновенный паралич зрительного нерва и последующий спазм сосудов мозга. Он не видел единорога, сэр. Он видел свою смерть, которая смотрела на него из гобелена. Гость побледнел, его руки задрожали.

– Это был подарок моего двоюродного брата… коллекционера. Он сказал, что гобелен обладает гипнотическим эффектом.

– Он не солгал, – Томас свернул гобелен и обернул его в свинец. – Гипноз вечного сна. Ваш брат хотел, чтобы герцог умер, глядя в глаза своему убийце, не подозревая, что убийца – в самом предмете его обожания. Когда гость покинул лавку, Томас остался один. Он знал: в 1893 году, как и всегда, человеческая изобретательность в вопросах убийства не знала границ, а самые красивые вещи были самыми опасными.

Вещь: Иногда самое страшное в произведении искусства – не то, что оно скрывает, а то, что оно показывает. В мире Томаса даже нити истории могут оказаться нитями чужой жизни, сотканными в удушающий узор.

Глава 13. Музыка пустых комнат

Декабрь 1893 года в Лондоне был вырезан из серого льда и тусклого серебра. В лавку Томаса, где тишина имела вес и плотность, вошла молодая вдова. Её траур был настолько глубоким, что казался провалом в пространстве, а в руках она несла крошечную музыкальную табакерку из черненого золота.

– Мой сын, Томас… – голос её был подобен треснувшему хрусталю. – Маленький Эрик перестал смеяться. Он засыпает под музыку этой шкатулки, но его сны полны стонов. Каждое утро на его подушке я нахожу серые хлопья, похожие на пепел сожженных писем. Врачи говорят – чахотка, но мальчик тает слишком быстро, будто его выпивает сама ночь. Томас принял вещицу. Она была холодной, пугающе холодной для комнаты, согретой камином. На крышке была изображена Эвридика, навсегда уходящая в тень. Старик не стал заводить механизм. Он достал тончайшую серебряную спицу и прикоснулся к замочной скважине.

– Музыка – это вибрация, – прошептал Томас, поднося спицу к губам. – А вибрация – это танец материи. Но ваша музыка, сударыня, кажется, танцует на костях. Он медленно открыл крышку. Механизм издал одну-единственную ноту – чистую, высокую, невыносимо печальную. Но Томас смотрел не на шестеренки. Его внимание привлек гребень музыкального валика. Зубцы были покрыты невидимым слоем чего-то матового.